…Да будет наше сумрачное братство
Отрадой мира лучшею — навек,
Чтоб даже в будущем по ленинградцам
Равнялся самый смелый человек.

Да будет сердце счастьем озаряться
У каждого, кому проговорят:
— Ты любишь так, как любят ленинградцы…
Да будет мерой чести Ленинград.

Да будет он любви бездонной мерой
И силы человеческой живой,
Чтоб в миг сомнения, как символ веры,
Твердили имя верное его.

Ольга Берггольц

27 января наша семья отмечает две памятные даты — день снятия блокады Ленинграда в 1944 году и совпадающий с ним Международный день памяти жертв Холокоста, установленный ООН в честь освобождения в этот день узников Освенцима советскими войсками.

Эти даты напоминают о страшной трагедии, которая коснулась миллионов людей 70 с лишним лет назад — о войне, унесшей жизни и искалечившей судьбы. Для моей семьи это не просто пустые, полные пафоса, но лишенные чувства слова: в Холокост неизвестно где сгинули мои прабабушка и прадедушка, а моя бабушка, Дина Абрамовна Ганичева, родившаяся 15 сентября 1921 года, провела всю блокаду в городе на Неве.

По сей день ее воспоминания о том, как боролся с костлявой смертью голодающий город, более яркие и красочные, чем все последующие впечатления от долгой, очень долгой жизни. Это истории и беспримерного мужества, и запредельной трусости, истории о трагических совпадениях и счастливых случайностях, но я знаю одно: каждая из них стоит того, чтобы быть услышанной.

Гвозди бы делать из этих людей, из пресловутого военного поколения! Когда началась война, бабушке было всего 20 лет, и она только что окончила курсы военных медсестер.

Я выросла на ее рассказах о войне, и порой мне всерьез кажется, что это я сама провела в Ленинграде страшные 872 дня блокады: голодала, тушила зажигательные бомбы на крышах, глохла от взрывов, привыкала, как к обыденности, к сирене воздушной тревоги, знала, какая сторона улицы при артобстреле особенно опасна, мерзла на посту зимой в шубе, валенках и с винтовкой в руках. Будто это на меня сыпалась штукатурка со стены в эвакогоспитале, когда в соседней комнате разорвался снаряд, будто это я грелась между двумя матрасами, сидя на ночном дежурстве, будто это у меня в темноте больные перебили 38 градусников из 40, когда начался очередной авианалет…

Несколько лет назад бабушка решилась написать мемуары. Всю свою жизнь она проработала инженером-конструктором и литературным творчеством никогда не увлекалась, но ее повесть о выживании в царстве смерти, в самом сердце настоящего ада на земле, изложенные простым, бесхитростным языком, трогает меня до слез. И я думаю, что настало время поделиться ее воспоминаниями с другими. Так что передаю слово ей, пусть война и блокада говорят с вами ее голосом, потому что этот голос очевидца. Голос человека, которым я бесконечно горжусь.

babushka

«Мою жизнь можно разбить на три этапа: первый — до войны, второй — война, третий — то, что было после. Я родилась в Горках, в Белоруссии, в 1921 году, мой отец работал землемером, а мать до замужества, которое пришлось как раз на революцию, была белошвейкой и обшивала богатых дам Петербурга, Риги и Вильнюса. Школу я оканчивала в Смоленске, куда в 1932 году переехала вся наша семья, а в 1939 году уехала поступать в Политехнический институт в Ленинграде.

В течение двух лет перед Великой Отечественной войной студентки Политеха, и я вместе с ними, проходили курсы медсестер, которые были открыты ленинградской Военно-медицинской академией. Это были хорошо организованные занятия с очень серьезной практикой, что называется, «в поле».

Дело в том, что в 1939 году началась война с белофиннами, и в стенах Военно-медицинской академии были открыты палаты для приема раненых с фронта. Раненых было так много, что мест в палатах не хватало, больные лежали на кроватях в коридорах. Особенно много было обморожений, так как солдаты были плохо одеты, а зима стояла суровая. Как только началась эта война, в нашем институте вышла из строя вся отопительная система, и мы сидели на лекциях в пальто. Помню, как на лекции по физике преподаватель, у которого у самого зуб на зуб не попадал, решил нас утешить, сказав, что каждые 16 человек — это полноценная печка. В общежитии, где я в то время жила, полопались все батареи, холод стоял просто жуткий, и мы спали в верхней одежде. Вода в чайниках на столах превращалась в лед, а самым теплым местом была столовая, где мы грелись и готовились к экзаменам. Удивительно, что при этом самые первые свои экзамены я сдала на «5».

С ужасом вспоминаю, как в одном из помещений Академии лежали трупы убитых финнами наших солдат. Это были молодые здоровые парни, не успевшие толком пожить на этом свете. Война с белофиннами закончилась миром, а потом был заключен договор с гитлеровской Германией о разделе Польши. Мы ввели свои войска в ту ее часть, которая отошла к СССР. Я не знаю, как так получилось, но в Академии открыли палаты для приема больных сифилисом, которые поступали к нам из Польши. Антибиотиков еще не было, а то лекарство, которым пользовались врачи, не всеми воспринималось, и эти больные умирали от поражения мозга. Это было ужасно. Вот такая у нас была практика. Мы, медсестры, считали, что наших бойцов специально заражают польские проститутки…

Так или иначе, но курсы мы окончили и получили военные билеты со званием сержантов медицинской службы.

Известие о начале Второй мировой застало меня на уроке по вокалу. Как говорила моя мама, ходить, говорить и петь я начала одновременно. Природа наградила меня и голосом, и хорошим слухом, и самым большим удовольствием на свете для меня было петь и слушать, как поют другие. У меня был высокий голосок, колоратурное сопрано, а в институте был кружок сольного пения, которым руководила заслуженная артистка республики. Она считала, что у меня от природы поставленный голос, и очень любила со мной заниматься. Очень часто, особенно когда у меня болела голова, я приходила на занятия кружка, садилась и слушала — и боль проходила. Моим репертуаром была классика: Чайковский, Римский-Корсаков, Балакирев. Война застигла меня у рояля. Вбежал какой-то студент и закричал, что по радио выступил Молотов и сообщил, что немцы напали на нашу страну… Моя учительница уронила руки на крышку рояля и заплакала: у нее сын был в армии.

Мы, девушки, собрались, и отправились в Выборгский военкомат с просьбой отправить нас на фронт. Нам сказали: «Ждите, вас призовут». С родителями я в это время потеряла всякую связь. Смоленск был взят немцами. Старшая сестра эвакуировалась в Сибирь, а отец с матерью верили Сталину, который утверждал, что никогда немцы не зайдут так далеко на наши территории. Помню, что перед войной прощалась с мамой на перроне и заплакала, а она очень резко сказала мне: «Что ты ревешь, не в последний раз же видимся». Оказалось, в последний. Я до сих пор не знаю, что с ними произошло.

Моя сестра, Суламифь, 31 мая 1941 года вышла замуж за моего бывшего школьного преподавателя математики Ивана. Через семь дней после этого его забрали на военные сборы, и больше он с моей сестрой не виделся. Погиб он в 1944 году, когда после ранения ехал из госпиталя в поезде на запад к границам Германии. Он был членом комсостава. На поезд на территории Польши напало Войско польское, и всех перебили…

blokada5

События развивались стремительно. Немцы почти сразу стали обстреливать Ленинград. Летом 1941 года нас, студентов, отправили рыть противотанковые рвы под город Лугу, мы ехали в поезде — множество самого разного народа, и молодежь, и пожилые люди. Не успели мы выехать, как налетели немецкие самолеты и стали нас обстреливать и бомбить. Раздалась команда оставить вагоны и разбегаться. На мне было ярко-голубое платье, и когда все разбегались, я заметила, что от меня все стараются держаться подальше — я была хорошей мишенью. Поезд часто останавливался, и мы часто вынуждены были от него бежать, потому что немцы нас преследовали. Где только ни прятались, даже в болоте. Состав, который шел перед нами, немцы полностью разбомбили. Пришлось расчищать пути.

Когда мимо нас проходили платформы, оставшиеся от вагонов, я видела, как на них валяются босоножки, чья-то обувь… В одну из остановок весь вагон разбежался, осталось только двое: я и еще какой-то мужчина. Вдруг в вагон вбежала его жена и стала кричать, что летят самолеты, и почему он до сих пор в вагоне. Он выбежал, а я не торопясь подошла к дверям, чтобы тоже выйти, и увидела пикирующий на меня немецкий самолет. Солдат, который стоял вдалеке и целился в самолет, закричал, чтобы я падала в траву. Когда я упала, то услышала, как рядом со мной, сбоку, пролегла дорожка от пуль, выпущенных немцем. Но он не попал, не удалось ему, я только платье испачкала. Наш солдат помог мне подняться.

До места назначения мы ехали одиннадцать часов вместо четырех. Сразу начали копать рвы. Днем копали, а ночью спали в шалашах в лесу и слышали, как летят самолеты бомбить Ленинград. В это время шли бои за Псков, мимо нас проезжал транспорт с ранеными солдатами, и у них мы узнавали новости.

Стояла страшная жара. Мы с подругой решили выкупаться. Выбрали место, где росли кусты, разделись и вошли в воду. Вдруг прилетел немецкий самолет и начал в нас стрелять. Мы вылезли из воды и спрятались. Он улетел. Мы влезли в озеро. Он снова прилетел. Мы снова вылезли. Так и не выкупались…

Через три дня вдруг наступила тишина, канонада, которая доносилась со стороны Пскова, прекратилась. Наше начальство куда-то исчезло. Кто-то сообщил, что на станцию придет последний поезд на Ленинград, и нужно быстрее бежать на вокзал. Поезд действительно пришел, набитый до отказа. Мы кое-как втиснулись, и состав тронулся. Думала, что живые не доедем. Но всю дорогу нас сопровождал наш истребитель, и мы благополучно добрались.

blokada4

В институте нас записали в добровольческое ополчение, но в армию все еще не брали. Надо было как-то жить. Я устроилась на небольшой завод на Васильевском острове. Когда главный инженер спросил меня, что я могу делать, я довольно нахально ответила, что могу работать на любом станке: в институте мы проходили трудовую практику, где немного познакомились со слесарным делом. И меня направили на работу на импортном станке по производству револьверов. Кроме того, я обрабатывала заготовки для гранат, быстро со всем освоилась, очень старалась и перевыполняла норму. Работать приходилось по 12 часов, а после этого еще и добираться до общежития, где было очень шумно, так что поспать после смены как следует не удавалось. В результате во время закрепления заготовки при помощи ключа я забыла его вынуть, и станок начал уже вращаться, а я все еще держалась за ключ и заснула… Когда я очнулась, ключ надвигался мне прямо в лицо… От страха я так вцепилась в него, что станок задрожал и остановился. Пришлось звать бригадира. Оказалось, что я применила такую нечеловеческую силу, что на щитке перегорели все пробки. Иногда, когда я работала в ночную смену и, стоя, засыпала, рабочие лили холодную воду мне прямо на шею…

Потом я заболела дизентерией, отравившись в заводской столовой, и попала в больницу. А когда выписалась и вернулась в общежитие, там меня уже ждала повестка из военкомата о призыве в армию, в эвакогоспиталь № 1117. Этот эвакогоспиталь располагался в зданиях Военно-медицинской академии, слушателей и преподавателей которой готовили к эвакуации. Нам, медсестрам, наскоро выделили помещение, мы поставили туда кровати и улеглись спать. А ночью налетели немцы и начали сбрасывать на крышу зажигательные бомбы. Мы выбежали, в чем были, на улицу, а слушатели Академии сбрасывали бомбы с крыши.

Ленинград стали методично обстреливать и бомбить. Ходил еще какой-то общественный транспорт, и немцы очень хорошо были осведомлены об остановках, на которых в ожидании трамваев толпился народ. Остановки постоянно переносили с место на место, но, видимо, было много шпионов, которые докладывали об изменении координат, и гибло огромное количество мирных жителей.

В Ленинграде находились знаменитые продовольственные Бадаевские склады. Первое, что сделали немцы, это разбомбили их. Над городом стояло страшное зарево, горел сахарный песок, и его запах долго еще витал над Ленинградом… Высшее руководство города допустило страшную ошибку, не раздав продовольствие населению.

Я начала работать в эвакогоспитале. На начало работы на моем посту было 40 градусников, и я все их поставила больным. Вдруг началась бомбежка, погас свет, и больные в панике бросились бежать кто куда. Как только самолеты отбомбились и улетели, а больные вернулись на свои места, я обнаружила, что теперь у меня только два градусника…

Приходилось много работать: 12 часов смены, сон и снова 12 часов. Питание резко ухудшилось. Ленинград попал в блокаду. Наступила зима, отопление госпиталя вышло из строя, мы стали устанавливать времянки, топили их, чем попало, грели на них воду для операций. Радио не работало, а только тикало. Когда тиканье прекращалось, включался сигнал воздушной тревоги. В операционной идет операция, за окном падают бомбы, а хирург продолжает свою работу…

blokada3

Я где-то раздобыла гитару — могла немного тренькать на ней. Стала петь под аккомпанемент в палатах для больных. Пою в одной палате, а под дверью уже стоят больные из других и просят меня пожаловать к ним. Пела я в основном военные песни. Некоторые даже плакали под «Вьется в тесной печурке огонь»…

Я работала медсестрой в 3-ем хирургическом. Трудилась очень добросовестно, ночью во время дежурств никогда не спала, всегда находила себе занятие. У многих больных не было папирос, и были ранения в руку, так что я скручивала для них папиросы из бумаги и махорки и прикуривала, хотя сама не курила.

Потом меня перевели в терапевтическое отделение, но мои больные из хирургии так ко мне привыкли, что продолжали ко мне бегать. Это очень раздражало моего начальника.

В наше отделение поступали в основном очень истощенные больные. Помню, один, до того худой, что просто страшно смотреть, так помешался, что когда ему приносили еду, он ее не ел, а садился на нее, чтобы ее никто не взял. Его от нас перевели куда-то.

В это время американцы отправляли нам продовольствие, из которого готовили пайки для особо истощенных больных. Составлялись списки нуждающихся в дополнительном питании. Навсегда запомнила одного больного, который поступил к нам практически скелетом. Как-то он поманил меня пальцем и стал шептать на ухо, что будто бы слышал, что его лишили дополнительного пайка. Я пошла к врачу, который распределял питание, и узнал, что, напротив, этого больного только включили в списки. Об этом я ему и сообщила, и он будто бы успокоился. А на следующий день вновь начал шептать мне на ухо то же самое. Мне стало страшно. Лечащий врач сказал мне, что у этого больного от перенесенного голода произошли временные изменения в психике, и это скоро пройдет.

Помню, умер один истощенный больной. Когда перебирали его постель, то под матрацем нашли внушительную пачку денег. Оказалось, что он продавал другим больным свой хлеб. Те выжили, а он — умер.

Как-то поступил до ужаса истощенный больной, настоящий дистрофик. Он был уже на грани смерти, но очень хотел жить, о чем все время говорил и просил помочь спасти его от смерти. Мы очень старались. Ему хотелось клюквы. И я взяла свою пайку хлеба и пошла на толкучку, где можно было что угодно продать и обменять. Я обменяла свой хлеб на стакан клюквы и принесла ее больному, он был счастлив. Но после этого всякий раз, когда он меня видел, то начинал кричать: «Сестра, клюква!» Я уже старалась и не попадаться ему на глаза. Но прошло время, ему выделили доппитание, и он поправился, клюквы уже не требовал, в один прекрасный день позвал меня и сказал: «Извините меня, мне кажется, я вам чем-то очень надоедал…» Я только посмеялась.

После того, как истощенные больные приходили в себя, их отправляли из Ленинграда на Большую землю. В подвале госпиталя были бомбоубежища, каждое отделение имело свое. Ходячие больные спускались туда во время бомбежек, лежачие оставались в палатах вместе со мной. Как-то нам поменяли бомбоубежище, о чем я и сообщила своим больным. Но некоторые во время бомбежки по привычке спустились в старое и были уничтожены прямым попаданием бомбы. Я страшно горевала.

Зимой 1942-1943 года у нас не было света, и холод стоял ужасный. Во время ночного дежурства я привязывала к себе два матраса — спереди и сзади — и так и сидела. Меня с трудом находили, потому что я маленького роста, и между матрасами меня не было видно. Я могла только пищать оттуда: «Я здесь, товарищ начальник!»

Наш госпиталь располагался на набережной Невы, недалеко от Литейного моста. В это время на Неве стояли корабли из Кронштадта, и немцы часто прилетали их обстреливать. Нам, сестрам, приходилось стоять ночами на карауле для охраны госпиталя. Надевали огромные валенки, шубу, нам давали винтовку, из которой мы даже не знали, как стрелять: винтовки-то были не наши, советские, но со штыком. И вот такое чудо стояло в карауле. Ничего не стоило нас прикончить при желании, так как мы еле двигались в своей экипировке. Но все обошлось.

В 1943 году немцы стали целенаправленно обстреливать госпиталь. Снаряды рвались во дворе, а потом немцы начали попадать и в само здание. Было принято решение перевести всех больных в бомбоубежище. Духота там стояла ужасная. Как-то мне нужно было подняться наверх, чтобы взять в аптечном шкафчике лекарство. Со мной поднялся один больной. И вот когда мы уже почти подошли к шкафчику, на улице прямо у стены разорвался снаряд, его осколок пробил стену и полетел прямо в нас. Но мой больной, как только услышал звук взрыва, толкнул меня на пол и сам упал рядом. Осколок пролетел как раз на уровне наших голов и врезался в стену…

Однажды после дежурства я так устала, что решила подняться наверх, в одну из пустых палат, где стояла кровать, и поспать там. Я укрылась шинелью и отключилась. Проснулась я уже в темноте, засыпанная штукатуркой и полностью оглохшая. Оказывается, в соседнюю палату попал снаряд и разорвался, а я даже не проснулась. Потом слух возвращался ко мне постепенно.

blokada

Хочется вспомнить еще один эпизод из моей госпитальной жизни. В одной палате лежал больной, которого звали Саша, мы с ним часто беседовали. Он производил впечатление очень надежного человека: вел себя спокойно, когда начинались бомбежки и обстрелы. Как-то мы шли с ним в другой госпиталь у Финляндского вокзала, и в это время начался обстрел. Саша вел себя очень храбро, и с ним я чувствовала себя защищенной. Потом он выписался и уехал. В отделении, где я работала, в одной из комнат стоял рояль, на котором я иногда играла, а больные стояли вокруг и слушали. Один раз я так вот играла, а в комнату вошел какой-то военный и встал в круг больных. А потом, когда я закончила, он подхватил меня на руки и начал кружить по комнате. Это был Саша. Он поставил меня на ноги и объяснил, что сопровождает взвод солдат, которых выписали из госпиталей и с которыми он должен ехать на фронт. Он попросил меня проводить его.

Была зима, и я шла рядом с ним, как чучело: в кирзовых сапогах и шинели, на голове — белая косынка. Мы дошли с Сашей до угла, где стоял его взвод, и вот там-то, на виду у всех солдат он меня и поцеловал — впервые в моей жизни. Просил не забывать, ждать его. Так мы с ним и расстались. Потом от него стала приходить полевая почта — теплые, очень хорошие письма. Он писал интересно, и я ему отвечала. А потом, когда уже шли бои за Берлин, письма перестали приходить…»

Теги:  

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен.

При републикации материалов сайта «Матроны.ру» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Портал «Матроны» активно развивается, наша аудитория растет, но нам не хватает средств для работы редакции. Многие темы, которые нам хотелось бы поднять и которые интересны вам, нашим читателям, остаются неосвещенными из-за финансовых ограничений. В отличие от многих СМИ, мы сознательно не делаем платную подписку, потому что хотим, чтобы наши материалы были доступны всем желающим.

Но. Матроны — это ежедневные статьи, колонки и интервью, переводы лучших англоязычных статей о семье и воспитании, это редакторы, хостинг и серверы. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц — это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета — немного. Для Матрон — много.

Если каждый, кто читает Матроны, поддержит нас 50 рублями в месяц, то сделает огромный вклад в возможность развития издания и появления новых актуальных и интересных материалов о жизни женщины в современном мире, семье, воспитании детей, творческой самореализации и духовных смыслах.

Об авторе

Журналист, в прошлом бьюти-редактор, в настоящем многократный автор женского глянца. Религиовед-недоучка. Интересуюсь психологией, люблю свою жизнь, свою работу и своего кота Пульхра Боэция Сигизмунда Агриппу Третьего. И кофе, конечно!

Другие статьи автора
21 Comment threads
6 Thread replies
0 Followers
 
Most reacted comment
Hottest comment thread
новые старые популярные
Галина

Спасибо Вам большое за такой важный рассказ о том, как жили и работали люди в то страшное и героическое время. Низкий поклон Вашей бабушке!

olgayeriomenko

Спасибо. Обревелась. Скажите бабушке, что она — удивительный человек.
Хотя наши старушки из Педиатрического института говорили, что Выборгскую сторону (а это три трамвайных остановки от ВМА) бомбили гораздо меньше, чем остальной город. Но это так.
Не знаю, мне кажется, что я бы не вынесла столько горя. Видеть людей, умирающих от голода, и знать, что не можешь помочь.

инна

к сожалению поколение знавшее войну почти исчезло.А новое поколение наигравшись в компьютерные игры и насмотревшись боевиков воспринимает войну как приключение со стрелялками.Поэтому сейчас у нас на Украине идет война.Некоторые люди уже приходят в себя,но есть еще те ,которые не поняли что играют с огнем.Спаси нас Боже!!!!!!!

Алена AU

Спаси Боже!

Оксана

замечательная статья! я плачу! спасибо вам

Прекрасный рассказ, настоящий!

Гоблинище

Это поколение нельзя жалеть, они такие сильные, такие героические, "нежалкие". Но все равно мне так ужасно жаль, что на их век пришлось так много нечеловеческих ужасов. Когда я учила историю на первом курсе, с непривычки был шок — как много крови, и как достойно могли среди всего этого жить люди! И от чтения таких мемуаров примерно то же впечатление. Они герои, и за что им это?? наверное, по силам… Восхищение и ужас

Арина

Т.е. Вы как историк в наше время нигде не замечаете ужасов? ( с удивлением)

Гоблинище

В смысле нигде? Я как историк работаю с историческими источниками. И, поскольку я не политолог и с современными источниками не работаю, то да — нигде. И как бы Вам сказать…. вот когда я читала про Леонида в Фермопилах, я ужасалась и восхищалась. И несомненно в настоящее время тоже в каких-то своих Фермопилах есть какой-то свой Леонид. Но я ужаснусь и восхищусь, когда на месте его подвига поставят памятник со стихами Симонида. Когда время сделает понятным многое, что пока понятно в лучшем случае действующим лицам, а чаще всего никому

Яринка

Большое спасибо Вам за этот рассказ. Переживших войну так осталось мало и их воспоминания очень ценны нам живущим. Тем более, что прошлые уроки как оказалось не выучены и хоть еще живо то поколение историю уже пытаются переписать набело.
Низкий поклон Вашей бабушке!

Алена AU

Безграничная благодарность всем нашим бабушкам и дедушкам, за их подвиг, за пример нам всем. Сейчас, когда все в мире поменяло свою расцветку, когда детям преподают "другую" историю — такие примеры очень важны.

Eugenia

Сколько всего пережитого кроется за каждым словом этого повествования, на много жизней бы хватило. Спасибо Вам и Вашей бабушке.

Это невыразимо красиво.

Похожие статьи