Татьяна Владимировна Шипошина — детский врач, удачно совмещающий медицинскую специальность с литературной деятельностью. Родившись в семье художника, она предпочла медицину творчеству, но судьба позволила реализоваться таланту, и теперь в багаже автора множество опубликованных повестей и детских книг. В интервью журналу Матроны.РУ наша гостья рассказала своём жизненном пути, о творчестве, семье и снах, которые приходят так вовремя.

Жизненный путь

— Татьяна Владимировна, расскажите про свое детство. Где Вы выросли, когда решили стать врачом?

Я родилась в Крыму, в городе Феодосии. Феодосия, в переводе с греческого —  Богом данная. Родилась в семье учителей. Мама была учителем истории, папа преподавал в художественной школе. По сути он был художником, писал этюды, картины.  Я росла в творческой обстановке, сама училась в художественной школе — и довольно неплохо. У нас в Феодосии есть галерея Айвазовского, традиции, крепкая художественная  школа. Учили  нас хорошо.

После того, как моя работа победила на международном конкурсе и поехала на выставку (где-то к восьмому классу), встал вопрос о том, что я должна поступать в художественное училище.

Но тут я очень сильно заболела. Попала  в больницу. Не  скажу, что я умирала, но у меня состояние было очень тяжёлое. Долго и мучительно мне ставили диагноз,  (гематогенный остеомиелит, воспаление костного мозга). Это больно и тяжело.

После путешествия по разным больницам, мне, крымскому жителю, с большим трудом, достали путевку в санаторий имени Крупской в Евпатории. Там  лечили костные заболевания, туберкулез костей и остеомиелит. В те времена это была прекрасная база, где действительно лечили. Первую серьёзную операцию мне делали там.

Очень любила читать, читала запоем. В  санатории им. Крупской была прекрасная библиотека. Прочитала всего Чехова, Достоевского. Много стихов. Зачитывалась Фредерико Гарсия Лоркой.

Там мне исполнилось 15 лет, как раз такой возраст — подростковый, восприимчивый. Поскольку я «ходячая» была какое-то время, меня с  такими же «ходячими» подружками назначили шефами младшего отделения, которое потрясло меня до глубины души. Это спинальное отделение для младших детей, то есть для детей с поражением позвоночника. Проще говоря,  у них росли горбы.  На детей были надеты специально сшитые лифчики, и эти лифчики прикручивались сзади к функциональным кроватям.

Кроме того,  были фиксаторы на ногах и руках, и дети привязывались к кроватям полностью. При  этом ребята все юркие, веселые. Из  этих лифчиков они выбирались, а взрослые санитарки ходили и кричали: «Вот вы крутитесь, у вас у всех будут горбы! Будете хромые и горбатые!». Такой контраст между детством, весельем, и тяжелой болезнью…

Когда я вернулась, то сказала отцу, что не пойду в художественное училище, а пойду в мединститут.

В какой институт Вы поступили?

В Ленинградский Педиатрический Медицинский Институт. Я сознательно шла в педиатрию, хотела быть детским хирургом. Занималась хирургией, очень много ходила дежурить. Первую аппендэктомию мне доверили сделать на четвертом курсе. Но на пятом курсе у меня произошло обострение остеомиелита, только на этот раз началось поражение позвоночника. Опять не могли поставить диагноз. Несколько раз я была на грани жизни и смерти. Вместо хирургической группы я попала опять на койку, в Ленинградский  институт хирургического туберкулеза, год  пролежала в спинальном отделении. Это было достаточно серьезно, потому что четыре позвонка были поражены.

Когда Вы вышли из этого состояния?

Мне было 24-25 лет, меня оперировали, очень благодарна хирургу, который меня оперировал — пожилая женщина, Анастасия Владимировна Савченко. Она мне так сказала перед операцией: «Либо пан, либо пропал. Либо будешь жить, либо… Я всем стараюсь делать одинаково хорошо, а дальше как Бог даст».

Верующей я не была, семья – тоже.  Бабушка —  единственная, кого условно можно было считать  верующей. Но воспитывали меня и моего брата в честности. В нашей семье ложь считалась главным недостатком человека. Однако, уже став взрослой, я узнала, что мой прадед пел в церкви, обладая прекрасным басом. В  пожилом возрасте, после смерти моей прабабушки, он покинул семью и отправился в Киево-Печерскую Лавру. Далее – следы его теряются.

Мама была коммунистом, папа в партию не вступал. Очень хорошо помню слова, которые мама однажды, во время болезни, говорила мне. У нас был верующей родственник, дядя Ваня, серб по национальности. Мама  передала мне его слова, когда я лечилась в больнице: «Таня, ты представляешь этот дурак дядя Ваня пришел и сказал, что ты болеешь, потому что ты некрещеная и мы все некрещеные и в Бога не верим!».

Потом помню такой момент в своей болезни (в студенческом возрасте), когда диагноза ещё не было, а я опять умирала. Меня  уже не знали куда деть. Перевезли в госпиталь инвалидов войны, чтобы сделать операцию по декапсуляции легкого. В  палате лежали умирающая от рака женщина и я. Видимо, тоже умирающая.  Весила я тогда 38 килограмм, при том, что была беременна, больше 20 недель. В той палате я первый раз в жизни  молилась. Причем даже не могу сказать, что о здравии.

Когда могла, в больнице я писала стихи. В  коридорах, на бумажках, на клочочках. У  меня было даже  предсмертное стихотворение, которое я потеряла. Наверно, оно было очень хорошее. Я помню из него обрывки, слова. Может быть, будет ещё время… когда вспомню.

Потом диагноз поставили, меня прооперировали,  и я отлежала своё. Больше года в гипсовой кроватке.  Итоговые  экзамены за пятый курс у меня принимали прямо в институте хирургического туберкулеза, на койке.  Я вышла…  Шестой курс на костылях заканчивала.    Закончила институт, но, естественно, о хирургии уже речи не было. Для этого нужно было идти в хирургическую группу, а я стоять не могла, ходила сначала на костылях, потом в корсете.

Потом работала педиатром в стационаре какое-то время, а почувствовав себя покрепче, получила специализацию по ЛОР патологии, чтобы быть поближе к хирургии. Последние одиннадцать лет я — педиатр поликлиники.

В  90-е годы, когда появилось много-много всяких целителей, я все думала: «Как же так? Я лечу-лечу, бьюсь головой о стенку, а люди не выздоравливают! А тут кто-то повел рукой — человек выздоровел!» Попыталась тоже заниматься экстрасенсорикой, но как-то не очень сильно, ни на какие курсы не ходила, всё — самоучкой. И тут мне дали комплекс упражнений по йоге, чтоб я укрепила свой позвоночник. Я  начала заниматься йогой, гимнастикой, стала ставить себе спину, мне стало легче.

Я радовалась! Поскольку по характеру я человек дотошный, я стала разбираться, почему же мне эти упражнения йоги так помогли. И докопалась… До индуизма, до буддизма…  Я в этих богах, божествах «пробултыхалась» какое-то время, пытаясь понять, что к чему. Получилось в чистом виде язычество.

Однажды я увидела такой сон: мой отец, засыпанный камнями и грязью, пытается встать и тянет ко мне руки. Я говорю: «Папа, что с тобой? Чем тебе помочь?» Тут какая-то высокая женщина, в белом одеянии,  берет меня за шкирку и говорит: «Сколько же тебя можно носом тыкать? Иди в Церковь и двенадцать земных поклонов положи за всю свою неверующую родню!» Тут мне говорят, можно сказать, «случайные» люди: «Тань, пойдем покрестимся?» Я и побежала.

После крещения осталась в Церкви, двенадцать поклонов положила — полегчало. А дальше – не сама пришла в Церковь, а привела к священнику тяжело больную свою пациентку. Опять же, увидев во сне, что это стоит сделать. Рассказала священнику про свои увлечения, а он и говорит: «Если ты такая умная — читай!», — подвел меня к шкафу с книгами и говорит: «Отсюда и досюда», — с первой полки и до последней.

Этот священник стал потом моим первым наставником и другом. Я лечила его и его детей. Но это уже случилось потом.

Видно, пришла пора. Читала я где-то месяцев шесть. Не ходила в Церковь, а читала. Может быть, не «от и до», но читала запоем, невозможно было оторваться. Книги сами шли мне в руки. Стало понятно, что такое йога, что такое язычество, что такое экстрасенсорика. Стало понятно, чем отличается дервиш от святого, какие  силы взаимодействуют в мире – много всего. Только  через полгода я пришла  на исповедь. Исповедовалась так, как будто завтра мне надо было умереть. Священник  послушал меня и говорит: «Хорошо. А завтра делай то же самое, и всю жизнь так!»

Укрепившись в вере, у себя в Феодосии я стала председателем общества православных врачей. Мы  вели приемы, оказывали людям всякую благотворительную помощь— все, что может делать врач, который считает себя человеком православным.

Встреча с читателями в храме Владимирской иконы Божией Матери в Южном Бутове

Литература

— А как Вы начали писать?

— Стихи я писала где-то с пятого или шестого класса, но никому их не показывала. Впервые их увидела, наверное, подружка в институте, ближе к концу обучения.

Почему не показывали?

Стеснялась, боялась.  Когда в институте училась, очень мне хотелось и сочинять, и рисовать, но я в себе это давила. Я говорила: «Нет, ты будешь доктором, не отвлекайся!». Не распылялась, старалась не распыляться.

Во время перехода от язычества к христианству стихи не то что писались, они ночью и днем меня доставали, это был период, когда всё, что я переживала, отзывалось в стихах.

Затем наша семья решилась на переезд, в Москву. В Крыму было оставаться очень тяжко, первый сын заканчивал учёбу в Москве, подрос второй, и мы понимали, что не сможем его выучить, если всё останется как есть.

В  Москве мы  живем двенадцатый год. Поскольку я все-таки врач, то после того, как мы переехали, стала искать, куда мне приложить себя. Первым местом, куда я пришла, стало Крутицкое подворье, к Анатолию Берестову. Я читала его книги, и в этом месте, где борются с наркоманией,  с тоталитарными сектами, я хотела найти себе применение, поскольку я сама через это прошла. Ведь за время моего длительного умирания мне систематически кололи наркотики, и выход из зависимости я тоже «проходила» на себе.

Но педиатры, как профессионалы, там оказались  нужны. Там больше нужны психиатры, наркологи.

Я устроилась работать в детскую поликлинику, а на Крутицкое подворье стала ходить как прихожанка. Ездила  издалека, мы тогда жили в Балашихе.

Один раз я сидела со своими стихами на лавочке напротив иконы Федоровской Божьей Матери. Думаю: «Матушка, выброшу я эти стихи!» Я уже поняла, что напечатать их не смогу, зачем я их ношу — выброшу. И слышу, что кто-то недалеко читает лекцию о том, что нельзя зарывать свой талант. Думаю: «Раз так совпало, то подойду к нему». Подошла к этому человеку, говорю: «Вот у меня в сумке мои стихи, что мне с ними делать? Я хочу их выбросить». Он говорит: «Нет, не надо выбрасывать». Дал мне адрес: «Туда-то поедете, там человек, он ваши стихи почитает, он вам скажет все, как надо».

Вот так «случайно» мне посоветовали адрес литературной студии, куда можно было обратиться с такими стихами, как у меня. Это  был адрес студии Виктора Гавриловича Кротова. Я пришла показать стихи и уйти, но осталась, настолько замечательным показался мне этот человек.

Как-то общаясь с внучкой, я сочинила несколько детских стихов, и принесла Виктору Гавриловичу. Он сказал: «Это же прекрасно, хорошо!» В то время он был редактором маленького издательства «Духовное возрождение» и собирал материал для печатной серии.  Эти детские стихи и стали основой моей первой книги «Сказки бабушки Шуры», вышедшей в этой серии. То есть первой моей книгой стали детские стихи. А не те, которые мне так хотелось издать.

Книжка устроена так — бабушка разговаривает с внучкой, а потом идет веселый стишок.  Проза чередуется со стихами. После того, как книжка была закончена, Виктор Гаврилович сказал мне, как ни странно, что мне следует писать прозу.

Я долго не могла начать, но однажды села за компьютер и решила: «Будь что будет! Столько всего в сердце болит!» И начала писать с того, что мне ближе всего: с записок врача. С того, что вижу на приёме, на вызовах.

В очень короткий срок я написала первую часть этих «Записок врача». (Сейчас они переизданы три или четыре раза). Принесла Виктору Гавриловичу. «Замечательно! Но издать это я не могу. Это  православная книга, мои протестанты это не издадут. Детская книга — это одно, а православная —  совсем другое».

Я не расстроилась. Я уже поняла, что не могу не писать. Думала и том, что если мне сейчас невозможно проводить много времени в храме, заниматься какой-то общественной деятельностью, так как надо просто зарабатывать на хлеб, то я могу послужить Церкви так, за компьютером. Сила того, сила, как я приходила к Православию — настолько это было мощно, настолько это потрясающе… как первая исповедь. Вот на таком обнажении чувств начала писать.

Практически без надежды я отправляла и возила рукописи в разные издательства и везде получала отказ. И, наконец, примерно попытки с седьмой-десятой, я услышала: «Нам понравилось, и мы хотим это напечатать.  Правда, не разрешают еще печатать художественную православную литературу, но мы попробуем», — это был Антон Борисович Разгуляев из православного издательства «Благовест, Оранта».

Почему не разрешают?

Потому что это был еще только 2004-й год, еще никто не печатал православную художественную литературу. Её, современной православной художественной литературы, еще не было. Антон стоял где-то у истоков, он напечатал  мои повести на свой страх и риск. Первая книга улетела со склада сразу.

Какая это была книга?

«Тайна спасенного квартала». Поскольку  я писала действительно быстро и у меня уже был материал, я сразу послала в издательство проект второй книги, потом сразу третьей.

Затем у Антон Борисовича случились финансовые затруднения, и я стала снова искать. Я начала искать издательства через интернет, отправила письма в разные места, и, как оказалось, моя повесть попала в издательство Московской Патриархии. (Тогда оно называлось Издательским Советом РПЦ). Вероятно, если бы не «случайность», сама бы я не решилась представить свою рукопись  в столь высокую инстанцию.  Так появилась книга «Полигон», тираж которой был  переиздан в том же году, а сейчас повесть «Полигон» переиздана миссионерским центром им. о. Даниила Сысоева.

С отцом Даниилом я тоже познакомилась «случайно», поехав с ним в паломническую поездку вместо заболевшей приятельницы. Пообщавшись с этим человеком единожды, прикипела душой сразу.  Хотя во многом не была согласна с его категорическими суждениями.  Сейчас я горжусь, что о. Даниил несколько моих повестей читал в ещё в рукописи, благословлял их, давал советы по некоторым богословским вопросам.

Так же «случайно» привезли меня однажды в село, где были арестованы в 1937 году прототип главной героини повести «Полигон» новомученица Надежда Аббакумова и новомученик  о. Петр Любимов. Я увидела храм, который до сих пор ещё не полностью восстановлен.

Ничего я не могла для этого храма сделать кроме того, чтобы заказать написание иконы новомучеников. А начала писать повесть о них – по «случайному» совпадению. День их казни пришёлся на день моего рождения.

Вообще я езжу в паломнические поездки редко, из дома выхожу мало.  Потому что когда работаешь врачом, особо не поездишь. Может быть, если бы куда-то ездила, больше общалась, то все было бы иначе. У меня просто сил нет. Если я не пишу, то я работаю. И наоборот.

Скажите, пожалуйста, у Вас все произведения — это повести. Вы не пробовали какой-то другой формат? Рассказы, например?

У меня есть рассказы. Журнал «Фома» печатал один мой рассказ. Понимаете, в повести я могу выложить ход не только события, но и размышления человека. Роман слишком длинен для меня, у меня есть только одно произведение, более или менее подходящее на роман по форме и по размеру. В романе нужно осмысливать длинный путь человека на протяжении времени, а повесть дает какой-то ключевой момент в жизни, она больше, чем рассказ, и к ней иной  подход, чем к роману.

Рассказы появляются иногда, когда приходит какая-то оригинальная и короткая идея.

У меня есть ещё одна отдушина – это произведения для детей. Несколько лет назад я набрела в сети на портал Международного Творческого Объединения Детских Авторов (МТОДА) «Брайленд». Сначала просто посылала туда свои стихи и детские рассказы, потом стала одним из редакторов портала. В 2011 году получила звание «Серебряное перо Руси», в номинации «Произведения для детей. Проза»

А в этом – стала дипломантом конкурса «Новая детская книга» издательства РОСМЭН.

На вручении диплома конкурса «Новая детская книга», РОСМЭН

—  А сейчас Вы что-нибудь пишите?

—  Я сейчас только закончила повесть, она называется «Поход». Это повесть о детях-подростках, ставших взрослыми и осмысливающих то, что произошло с ними в возрасте 14-16 лет.  Там нет положительного героя, оба героя-соперника одинаковы. Сначала сочувствуешь одному,  потом понимаешь, что безгрешных нет.

—  Как Вы придумываете сюжеты для своих произведений?

—  Несколько сюжетов пришли ко мне сами, приснились. Я, конечно, когда чувствую, что в душе пусто, то молюсь. Иногда спрашиваешь: «Матушка, что мне писать?», — и приходит сюжет. В издательстве Московской Патриархии сейчас готовится к изданию повесть, идею которой я увидела во сне.

В этой повести молодой человек, абсолютно неверующий, с презрением относящийся ко всему религиозному, попадает в автокатастрофу. Сюжет  параллельно развивается в двух измерениях: герой лежит в коме в нашем мире, но действует в IV веке, в келье  монаха-пустынника. Я это придумать не могла сама… День у пустынника равен месяцу в коме. Временами герой приходит в себя в нашем мире, чтоб потом спросить пустынника: «Я не пойму, кто меня отвергает, кто меня забывает там».

Как повесть называется?

«Как день вчерашний», она должна выйти скоро. С ней вместе — вторая, сюжет которой взят из жизни. Человек мечтает построить лодку. Яхту. Очень  трудно построить лодку самому и без денег. В этой повести три окончания — одно, в котором этот человек покончил с собой, а второе, когда он выгребает с помощью священника.  И третье, когда он спивается, и ходит по причалу, давая всем советы, как строить лодки.

Я понимаю, что скептики опять будут говорить: «с помощью священника!» Хотите верьте, хотите нет, а  священник ему попадается такой, который понимает, что происходит у героя в душе. Это не проповедь, священник просто приходит и помогает забивать гвозди, ставить шурупы и так далее. Главное, что он молится за то, чтобы лодка была построена. Не стану рассказывать, что случилось в реальной жизни с прототипом героя. Но священник, например, встретился на моём собственном пути – именно тогда, когда это мне было нужно. И у меня нет оснований не верить, что священник не встретился моему герою.

Не во всех повестях жизни случается  «хороший конец», но полностью убить моего героя или сделать его спившимся я не могла.

Скажите, когда Вы начинали писать прозу, Вы опирались на свой рабочий опыт, общение с пациентами. Сейчас Вы не включаете фрагменты из работы в повести?

Я попыталась сделать вторую часть «Записок врача», она вышла в виде маленькой книжечки тоже в издательстве  Московской Патриархии. Не думаю, что она лучше той первой части, она более сухая… Видно, время не пришло, осмыслить надо. Нужно просто как-то отстраниться и тогда все всплывет, что нужно. Но пока нет.

Вы думаете, что когда-то придет тот момент, когда Вы вернетесь к этой теме?

Автор проживает жизнь со своими героями. Когда  пишешь, то герой тебя ведет, или вы идете по какому-то пути вместе. Иногда во время работы всплывает что-то, но я не могу сказать заранее, что я этот факт вставлю сюда или туда — такого у меня нет. Просто появляется одна общая идея, и когда я начинаю писать, то эта идея обрастает всем багажом, который во мне есть, и в данную конкретную ситуацию все туда вкладывается — и больные, и здоровые, и что было до того, и после.

Медицина

Сколько лет Вы уже работаете врачом?

Больше тридцати.

Как Вы сейчас чувствуете в профессии? Что Вас интересует?

Мне иногда жалко, что я не стала хирургом. Всегда видела перед глазами именно стационар, где дети, которых надо ставить на ноги. Был момент, когда, уже по прошествии какого-то времени, я вернулась в Институт Хирургического туберкулёза, и мне сказали: «Приезжай, мы тебя поучим, нам нужны такие люди, которые знают патологию и снаружи, и изнутри». Я была одна, с пятилетним ребенком, без квартиры. То есть надо было идти на  риск, оставлять бабушке сына на длительное время, снимать жильё. Я поняла, что и на маму не могу сына бросить, и с сыном поехать не могу. Тот момент был переломным, когда я могла ещё стать именно тем, кем могла бы стать в медицине.

Работу люблю, у меня есть и ошибки, и благодарности от больных, всего понемногу. В работе стараюсь выполнять одну вещь: «Просящему у тебя дай». Мне кажется, что многие наши беды от того, что мы забыли: плохо отказать человеку, если можешь ему дать просимое. Можешь дать сейчас —  дай сейчас, не говори ему «приходи завтра». Это единственное, что я могу сделать, стараюсь по крайней мере.

Как за это время изменились Ваши пациенты и изменились ли вообще? Как Вам сегодняшние дети?

Больные дети. Все — с каким-то диагнозом, а то и с несколькими. Из всех детей подросткового возраста, которых я принимаю, а это около 700 человек, нашлось только 2-3 ребёнка с первой группой здоровья. У остальных есть какие-то проблемы. Очень много детей с хронической патологией.  К  подростковому возрасту кто с гастритом, кто с астмой, кто со сколиозом, кто с тяжелыми нарушениями зрения. Много помолодевшей онкологии, психических расстройств. Мы понимаем, что все взаимосвязано. Чем более грешен наш мир, тем больше страдают дети.  Даже если прыщик на лице — человек страдает. Наши дети страдают с колыбели. К сожалению.

Вам сейчас легче находить общий язык с пациентами?

Мне всегда было одинаково. Я не могу сказать, что мне сейчас легче или было когда-то легче.

То есть Вы не видите в них каких-то качеств, присущих именно современным подросткам?

Случаются ситуации, когда пациент хочет обмануть меня: «Я больной, дайте справку». Так вот, и когда мне было тридцать лет, и когда мне уже шестьдесят – процент обманывающих примерно один и тот же. Я могу, конечно, поговорить на эту тему, могу поговорить и о том, что занимает современную молодежь. Но я не могу сказать, что произошел какой-то отрицательный  скачок, ведь есть замечательные молодые люди. Иногда получаешь искреннее наслаждение, общаясь с молодым, приятным, красивым и умным человеком. Я одному говорю: «Я же вижу, что ты умный, зачем же ты время свое тратишь не на то, что нужно?». Он улыбается… Я не могу сказать, что как-то резко кто-то изменился.

Семья

Вашим детям сейчас сколько лет?

35 и 26 лет.

Вы уже бабушка?

Да, моей внучке уже 14 лет.

Как Вы общаетесь с детьми?

Мы близки. Могу сказать, что мы друзья. Старший сын — это мой главный критик, он прочитывает все мои книги, он указывает на все мои ошибки, иногда нелицеприятно. Всегда критикует, жестко критикует. Начиная новую повесть, я в первую очередь думаю, что сказал бы Максим. Оба моих сына играют в рэгби. Это – игра мужественных и игра джентльменов. Думаю, что это – определённая человеческая ступень. Не самая плохая, заметьте. Трусы в рэгби не играют. Единоличники – тоже.

Что касается внучки, она учится в художественной школе, где учат рисованию вместе с общеобразовательными предметами. Есть такая замечательная школа на северо-востоке, их очень серьёзно учат, она прекрасно уже пишет.

— Вы вместе с ней рисуете?

— Мы вместе с ней ездим в Крым, она пишет, а я сижу рядом. Если в прошлом году я еще вмешивалась, подсказывала ей что-то, то в этом году – уже нет. Просто любуюсь.

— Она попала в эту школу при Вашем непосредственном участии? Или просто так получилось?

— У нее способности, она уже маленькой начала рисовать. На всяких бумажках, черновиках рисовала. Потом родители пару лет водили ее в художественную студию для взрослых, к художнику. Она там была единственным ребёнком – так, в приватном порядке. И уже затем она поступила в эту школу. Маша выдержала экзамен, чтобы туда поступить.

С внучкой Машей

То есть она так целеустремленно шла?

Нет, она не шла целеустремленно. Знаете, есть один момент в этом всем — одно дело, когда человек делает то, что ему нравится, а другое дело, когда он делает это из-за обязанности или из-под палки. Мне нравится-нравится-нравится, я стала профессионалом, но мне все еще нравится. Настоящему художнику, спросите кого угодно, действительно нравится рисовать. Тот человек, который стремится «для чего-то»: для славы ли, для положения ли, или чтоб все завидовали – и выгорает быстрее, и получается у него хуже. Тем  более, если это касается творчества.

Я все время пытаюсь ей сказать об этом: «Машка, не нравится — оставь, не рисуй», — тем более, если это касается творчества. То же самое писательство: если ты видишь, что тебе уже на компьютер смотреть не хочется или думать о сюжете каком-то уже невозможно, то коли не хочешь писать — не пиши. Если ты чувствуешь, что у тебя еще что-то болит, какой-то сюжет тебя тревожит, то ты думаешь: «Когда же, когда же я приду к вам, дорогие клавиши?»

Кстати, когда я нахожусь на медицинской службе, моя «писательская часть» полностью молчит.  Она просто не существует. Раздваиваться я не могу.

Когда смотрите на свою внучку, рука не тянется к холсту?

Тянется, может быть, в 80 лет я буду как та бабушка 75-летняя, которая купила себе краски и холсты, стала рисовать, и такой замечательный примитивизм у нее получается. Как Бог даст! Дожить надо до возраста примитивизма!

Вы себя сдерживаете в этом?

 Нет, мне просто для души этого хватает. На данный момент хватает. Когда я  писала последнюю  повесть о походе, я видела,  какие иллюстрации могли бы быть в ней. Но  технически  — я не нарисую, у меня нет художественного мастерства.  Оно  ушло. Я просто вижу. Перед этим я детскую повесть писала, я ее вообще всю видела в картинках, но изобразить – мне не под силу.

А Вы посещаете какие-то вернисажи?

Нет. Я хочу сказать о современном искусстве — я его не воспринимаю. Вот эти перформансы все – не люблю я их, даже не из-за религиозных соображений, просто мне лучше смотреть на икону, чем на какое-то нагромождение железа. Да, может быть, оно тебя потревожит. В жизни так все расположено, что легче встревожить в человеке и встрепенуть что-то на почве низменных инстинктов. А вот попробуй пробудить во мне дух, желание жить честно, чисто. Попробуй пробуди во мне его — не пробудишь так запросто.

Монахи же почему женщин к себе не пускали? Для того, чтобы не пробудить — пробудить легко, а изъять из своей души трудно.

 А у Вас в семейных отношениях получается пробуждать в своих близких эти светлые чувства?           

Не знаю.

Они ходят с Вами в Церковь?           

  Все члены семьи -верующие. Но все – по-разному. С мужем мы вместе около тридцати лет. Он – бывший военный, хотя военные, как и врачи, бывшими не бывают. Как и о любой семье, о нашей – найдётся что рассказать. Мы служили ещё в Северной группе войск, почти шесть лет – в Польше. Я была тогда заведующей приёмным отделением военного госпиталя. Прекрасное время! К вере моего мужа привела тяжёлая болезнь, которую он, с Божьей помощью, преодолел. Но полностью воцерковлённым человеком не стал.

Более других воцерковлены жена моего старшего сына и внучка Маша. Старший сын водит внучку на литургию, Маша причащается, а сын чаще стоит рядом. То же касается младшего сына и его жены. Однажды я сказала ему перед экзаменом: «Ванюшка, помолись Богу», — а он отвечает: «Мама, я не буду просить у Бога, когда мне надо — это нечестно». Он стоит пока на таких позициях, хотя и вырос.

Просто это разные ступеньки, разные вещи. Может быть, там, где он сейчас стоит — это правильно, что он не хочет Бога просить за себя. Ведь в конце концов есть молитва Филарета Дроздова, митрополита Московского, где он говорит: «Подними и низложи меня», — знаете эту молитву? Он говорит: «Господи, не знаю чего мне просить у Тебя. Ты Един ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить Тебя. Отче, даждь рабу Твоему, чего сам я просить не умею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения: только предстою пред Тобою. Сердце мое Тебе отверсто; Ты зришь нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори по милости Твоей. Порази и исцели, низложи и подыми меня. Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами…».

На высоте веры человек возвращается к тому, что он не будет за себя просить, он стоит с открытым сердцем и готов… Я над этой молитвой долго размышляла — чтобы так сказать, нужно быть сильным человеком. Это значит «втопчи меня в грязь, если это надо», то есть, «подыми» мы все кричим, а «низложи» — мы молчим.

 Тяжело это.

Сказать «низложи» тяжело. Проверяя себя на вшивость, я говорю: «А могла бы ты сказать «низложи»?», — поэтому, когда говорит сын «не хочу просить за себя», я говорю: «Правильно, не проси».

Вы думали когда-нибудь о том, что в какой-то момент дети становятся в чем-то мудрее своих родителей? У Вас были такие ситуации, когда Вы это чувствовали?

 Да, конечно, были. Наверное, это слишком житейское будет. То, что были, — это точно. По крайней мере, «Мама, успокойся, сядь, посиди и все пройдет» — я слышала не раз!

А у Вас есть какая-то мысль, с которой Вы ложитесь спать и просыпаетесь? Что-то такое, что Вам помогает каждый день?

Читая Псалтырь, я нашла одну фразу, которая врезалась мне в память: «Верви межевые проложены на лучших местах для меня». Когда мне плохо, то я это говорю. То есть, межи — веревки, которыми меряются межи, эти меры и границы проложены на лучших для меня участках. Все, что со мной происходит, — это для меня лучшее, даже в тот момент, когда мне плохо. Когда я вспоминаю это, то мне становится легче.

Это значит, что Вы идете правильной дорогой?

Это значит, что даже если плохо, Бог есть и прокладывает пути. У меня в жизни столько было чудных совпадений, было очень много знаковых «случайностей», умираний, переходов, перепадов. Даже в детстве, потом в юности, когда я была от Него далека. Теперь я осмысляю это, и у меня такое ощущение возникает, что меня за шкирку тащили: «Когда же ты уже поймешь?!», – где-то меня ограничили болезнью тяжелой, где-то разбитой любовью, где-то предательством — эти верви были лучшими для меня.

Беседовала Вероника Заец

Помочь порталу
Поделиться

При републикации материалов сайта «Матроны.ру» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

ПОМОЧЬ МАТРОНАМ
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.

Комментарии


Сортировать:   новые | старые | популярные
galina1976
4 лет 4 месяцев назад

Прекрасная статья!!! Спасибо огромное! Вся пропитана надеждой и любовью.

MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Спасибо за интервью Татьяны Шипошиной, очень понравилось. Мне вообще нравится Татьяна Шипошина как писательница, почти все, что нашла ее — я прочитала. В смысле, прозу. Нравится мне все, да не все. Мне негде было написать о своих мыслях насчет данной писательницы, и поэтому я напишу их здесь — надеюсь, будет позволено. безусловно, у Татьяны Владимировны есть талант, на мой взгляд. Но самым удачным ее произведением я считаю — повесть "Звезды, души и облака". И наверное — потому, что нет того, что есть во всех остальных повестях: прямо высказанной морали, которая гласит " иди в церковь, и тогда все будет хорошо… Читать далее »
sonja_mussoilnl
4 лет 4 месяцев назад

Может, Вы упустили что-то не в творчестве Татьяны Ш., а в вере? в церковь приводят и приходят именно для того, чтобы там человек встретился с Богом и соединился с Ним. И — да! — только тогда все действительно будет хорошо.

MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Соня, в Церкви ( как и в жизни ) не может быть все "только хорошо". В церкви — не только Бог, но и грешные люди. Это к слову. Если человек приходит к Богу — будет у него на душе хорошо только в том случае, если человек будет постоянно работать над собой. Никакие Таинства сами по себе человеку не помогут, если он САМ этого не захочет. Бог спасает нас не без нас. А в вере — надеюсь, я как раз ничего важного не упустила. Я в Церкви уже больше 8 лет, крещеная же — с младенчества. И думала много надо всем.… Читать далее »
sonja_mussoilnl
4 лет 4 месяцев назад

Марин, Вы какой тезис оспариваете? Что у человека, соединяющегося с Богом, не всё хорошо?:) Или что автор приводит в Церковь своих героев не для того, чтобы они обрели там Христа, а с какой-то другой целью?

Надеюсь, мы все здесь воцерковленные, вот и стала Вам отвечать, потому что показалось странным Ваше негативное отношение к роли Церкви в деле спасения

MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Соня, я опять же не понимаю, где Вы увидели мое "негативное отношение к роли Церкви в деле спасения". ( ?! ) Ничего подобного не было и в помине, и быть не могло. И потом- я никаких тезисов не оспариваю. Я и не говорила о каких — то тезисах непосредственно. А насчет того, что и в Церкви и в жизни у человека не может быть все только хорошо — это я просто отвечала на Ваш комментарий. Что касается произведений Т. Ш. — я хотела сказать, что автор — то ведет своих героев в церковь, чтобы они, конечно же, нашли там Христа.… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Почти нигде не написано, что человек начинает с того, что читает Евангелие, и прежде всего — открывает для себя Бога, Того, Кто умер за нас, Кто и завещал нам жить так, чтобы быть с Ним вечно. И только тогда — человек узнает Его, и исходя из этого — понимает, что имеет потребность ходить в Церковь, которую основал Господь, участвовать в Таинствах, в которых человек общается с Ним… Мы знаем, что не бывает просто "христианской морали" или "христианских норм". Вернее, они есть, но вряд ли кто — то будет соблюдать их только потому, что "так надо". Кому надо? Да никому. Человек… Читать далее »
sonja_mussoilnl
4 лет 4 месяцев назад
Слава Богу, жизнь во всех ее проявлениях, и в частности приход человека к вере, намного многообразнее Ваших представлений об этом. В большинстве случаев вера настигает человека не через чтение, а через слышание евангельского слова, причем в весьма вольном пересказе. Бывает, и через чтение, конечно. А бывает, что и через прямое действие Таинства приходит искреннее покаяние и горячая вера. По-разному бывает. Сколько людей — столько путей. Почему Вы решили, что только один имеет право на существование? Складывается впечатление, что Вы что-то имеете против Церкви и Таинств:), которые, как это ни казалось бы Вам странным, действительно даруют верующим людям исцеление, и физически… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Соня, я абсолютно согласна с Вами, что сколько людей — столько и путей к Богу. Что бывает по — разному. И конечно же — далеко и не только один путь имеет право на существование. Только не пойму: где же это в моих словах Вы углядели, то я якобы "против таинств и Церкви"?! Вообще — то, я — православный воцерковленный человек, и в таинствах участвую постоянно. 🙂 А говорила я совершенно о другом. Что ( по большей части ), на мой взгляд — НАЧИНАТЬ надо человеку, который о Боге ничего не знает, не с Таинств, а немного с другого. С простой… Читать далее »
sonja_mussoilnl
4 лет 4 месяцев назад
Давайте всё же предоставим право решать, как лучше приводить человека к Богу, во-первых, специалисту — священнику, а во-вторых — автору, у которого есть полное право выбрать и описать тот или иной случай из тысячи возможных. Вы предъявляете претензии только потому, что лично Вам не нравится употребленный метод. Но такого рода претензии неправомочны. Но бывает всякое в жизни. И не надо забывать, что Вы имеете дело не с миссионерским пособием, а с художественной литературой. О том, что Шипошина "грешит", да еще часто, выставляя своих героев "быдлом", упомянули как раз Вы, — перечитайте внимательно свой коммент. Не знаю, задели Вы ее или… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Соня, священники к нашему разговору отношения не имеют ( или имеют опосредованное ), т. к. говорим мы сейчас с Вами о литературе. Что же касается произведения, о котором я написала здесь — так я никакие претензии и не предъявляю, а просто анализирую произведение, делюсь своими мыслями, вот и все. Еще раз ( уже, наверное, третий ) повторю, что автор — это автор, это его дело — как и что писать, мы автора и не трогаем. 🙂 И то, что мы имеем дело с литературой — я как раз прекрасно понимаю. Собственно, о литературном произведении я и пишу. Да — да,… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
И вот что хочу еще сказать — может быть, даже обращаясь к Татьяне Владимировне лично: Татьяна Владимировна! Трусость и неуверенность в себе — это РАЗНЫЕ вещи! В своем же творчестве, как я вижу — Вы постоянно их сводите воедино. Но это — ошибка. Трусость — это более сознательный акт, я бы сказала — выбор человека, иногда — его безответственность. Неуверенность в себе же — это состояние, в котором человек находится. Человек, сломанный часто жизнью, людьми. Например — я совершенно не считаю трусом отца из "Наследства инфанта". Да, он не рассказывал сыну о деде и отце. Но это была не трусость,… Читать далее »
sonja_mussoilnl
4 лет 4 месяцев назад
Ваша мысль вполне ясна.:) Но штука в том, что решать, что станет определяющим мотивом в том или ином поступке героя, предоставлено решать автору, смиритесь с этой данностью. Ведь в основе одних и тех же поступков могут лежать разные мотивы. Кто-то умалчивает о предках из-за трусости, кто-то – от стыдливости, а кто-то – просто потому, что не хочет говорить… Мотивы такого молчания разные могут быть, а не только тот, который Вы считаете верным. В книге же автор волен определеить, что движет его героем: трусость или неуверенность в себе. Кстати, в качестве полезной информации: трусость – это не акт, тем более сознательный.… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
Соня, я не совсем понимаю…Вас так сильно волнует тот факт, что я вообще решилась что — то говорить ( в том числе и критиковать ) о книгах уважаемой Т. Ш.? 🙂 Поверьте, я уважаю автора и предоставляю ему свободу писать то т так, как он желает ( да собственно иначе и книг бы этих не было )! Только я — читатель, а любое прочтение книги — это словно рождение ее заново, это своеобразный союз читателя и писателя ( если читатель думающий ). Почему я не могу иметь своего мнения, своих мыслей ( тем более — я человек, литературе не чуждый… Читать далее »
MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад
И вот что еще — чуть — чуть хочу добавить. В недавно вышедшей брошюре Татьяны Шипошиной "Недетские болезни, которыми болеют дети", было написано о том, как автор посещала ( или помогала в лечении, не помню ) нескольких больных раком детей некоторые из которых, к сожалению, умерли. и автор рассказывает о том, что за больную девушку, которая была православная, она молилась, а за маленького мальчика ( если не ошибаюсь ), она не молилась, т. к. он был мусульманин. Я ни в коем случае не хочу осудить автора. Я не имею к Татьяне Владимировне претензий — да и с чего? Просто меня… Читать далее »
JullsMark
JullsMark
4 лет 4 месяцев назад

не знаю, с одной стороны соглашусь а с другой стороны…молится и вымаливать людей -это удел святых старцев, которые Богу послужили. Как ты или я можешь знать НАСКОЛЬКО мы послужили Господу? И какое дерзновение надо иметь чтобы вымаливать людей! Все-таки мы достаточно грешные, что порой своих родных-то толком вымолить не можем,а уж браться за вымаливание других, это надо смелость иметь.

MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад

Простите, но я говорила вовсе не о вымаливании, а просто — о молитве! Обычной молитве. Просто потому, что человека любишь, что жаль его, в конце концов. Ведь в любом случае — на все воля Божия. А вовсе не о том, чтобы выпросить у Бога ему здоровье или жизнь или что — о еще. Просто помолиться, потому, что просит душа. Вот и все.

JullsMark
JullsMark
4 лет 4 месяцев назад

научиться любить так чтобы молиться с истинной любовью за незнакомого человека — есть цель нашей жизни (я так считаю). И наверное действительно должно идти "из сердца", если у кого-то это получается-это здорово.

MarinaPV
4 лет 4 месяцев назад

Извините, если чем — то задела уважаемого автора и за то, что возможно неправильно запомнила фразу из книги.
Но хочу повториться, что, как я написала выше в этом посте ( о молитве ) — я и не собиралась "укорять автора", о чем и сказала — "я НЕ ОСУЖДАЮ автора, и у меня ни при каких условиях НЕТ к нему претензий. Просто эти слова ( или похожие ) натолкнули меня на размышления". Вот и все. 🙂

JullsMark
JullsMark
4 лет 4 месяцев назад

это мысль так пришла…..я вот начала задумываться:что все таки значит слово, и как важно уметь им пользоваться. Мы хотим сказать одно а люди видят другое, это очень сложно подбирать фразы и выстраивать предложения, со всем вниманием относится к своей речи. Мне в последнее время все лучше молчать, чем говорить. именно по этой причине, что не всегда уверена что меня поймут.

wpDiscuz

Похожие статьи