Эндрю Салливан

Я сидел в большом зале для медитаций, который находится в перестроенном доме послушников в Центральном Массачусетсе, и полез в карман за своим айфоном. Женщина в передней части комнаты держала перед собой корзину, лучезарно улыбаясь, как священник с тарелкой для пожертвований. Я сдал свой девайс и, садясь на место, почувствовал внезапный укол паники. Если бы никто на меня не смотрел, наверное, я бы развернулся и попросил его вернуть. Но я не стал. Я знал, зачем я пришел сюда.

Годом раньше, как и многие люди с зависимостью, я почувствовал, что у меня наступил личный кризис. Пятнадцать лет я был одержим интернетом, публикуя день за днем, семь дней в неделю, по несколько постов в блоге, и наконец создал команду, которая отслеживала новости в интернете каждые 20 минут в пиковые часы. В стремлении отследить новые мемы, я начинал каждое утро с полного погружения в поток интернет-сознания и новостей, прыжков с сайта на сайт, от твитов к твиту, от горячих новостей к самым последним анализам, просматривания бесчисленных фотографий и видео.

В течение дня я то и дело выдавал какую-нибудь аналитическую оценку, или аргумент, или шутку по поводу событий, которые произошли или происходили в данный момент. И иногда я неделями маниакально отслеживал каждую крошечную деталь развивающегося сюжета, чтобы потом собрать все вместе в повествование в реальном времени. Я вел бесконечный диалог с читателями, которые то придирались, то хвалили, то освистывали, то исправляли меня. Никогда еще мой мозг не был так долго занят таким количеством разношерстной информации.

Иными словами, я буквально жил в интернете. Годы шли, и я понял, что больше не одинок. Вскоре благодаря фейсбуку у всех появился эквивалент собственного блога и собственной аудитории. Все больше и больше людей покупали смартфоны и тут же погружались в поток лихорадочного контента, который также беспощадно поглощал их, как когда-то меня. Появился твиттер как форма мгновенной публикации микромыслей.

Пользователи не меньше меня пристрастились к обратной связи — и даже были более плодовиты. Затем на нас обрушились приложения, затопив все наше оставшееся свободное время. Эта постоянно обновляющаяся и не останавливающаяся виртуальная жизнь отныне была повсеместна. Я помню, как в 2007 году я решил выделиться и обновлять свой блог каждые полчаса. Мой редактор посмотрел на меня как на сумасшедшего. Но это безумие теперь стало общепринятым; некогда невообразимые темпы профессионального блогера сегодня стали нормальными для всех.

Я шутил, что если интернет убивает, я первый узнаю об этом. Годы спустя эта шутка уже не казалась смешной. В последний год моей жизни в качестве блогера, мое здоровье начало сдавать. За 12 месяцев у меня было четыре бронхолегочные инфекции, и каждая тяжелее предыдущей. Мой отпуск превратился просто в возможность выспаться. И в снах я видел только обрывки кода, который я использовал каждый день, чтобы обновлять сайт. Мои дружеские отношения атрофировались, так как я проводил все время в сети. И однажды мой врач, выписывая мне очередной курс антибиотиков, сказал мне: «Ты действительно не умер от ВИЧ, чтобы умереть от интернета?».

Но награда была слишком велика: аудитория до 100 000 человек в сутки; выгодный медийный бизнес; постоянный поток информации, которая раздражала, просвещала или бесила меня; ниша в мозговом центре разворачивающегося глобального разговора; и способ измерения успеха с помощью данных – все это было, как постоянная допаминовая ванна для моего авторского эго. Если эпоха интернета требовала от вас как от писателя перерождения, то уж здесь я был на шаг впереди всех. Проблема в том, что я не смог переродиться как человек.

Я пытался читать книги, но теперь этот навык был мною почти утрачен. Я не успевал прочитать и пары страниц, как мои пальцы тянулись к клавиатуре. Я пробовал медитировать, но мой разум брыкался, как я ни пытался взнуздать его. Я начал делать упражнения каждый день, и эта тренировка стала моим единственным часовым отдыхом в течение дня. Но с течением времени онлайн-шумиха становилась все громче и громче в этом вездесущем виртуальном мире. Хотя я каждый день проводил много часов в уединении и молчании, прикованный к ноутбуку, мне казалось, что я нахожусь в центре постоянной какофонии из слов и образов, звуков и идей, эмоций и тирад — в аэродинамической трубе оглушающего, убийственного шума. Большая часть этого шума, как я понял, была непреодолима. И еще я понял, что большая часть технологий была также непреодолима. Я стал опасаться, что этот новый образ жизни станет для меня фактически образом нежизни.

В последние несколько месяцев, я понял, что пребывал — как и большинство зависимых — в состоянии отрицания. Я долго относился к моей онлайн-жизни как к дополнению к моей реальной жизни, считая ее неким приложением. Да, я провел много часов, общаясь с другими как бесплотный голос, но моя реальная жизнь и тело по-прежнему были здесь. Но потом, когда мое здоровье и благополучие ухудшились, я понял, что жить двумя жизнями невозможно. Либо-либо. Каждый час, который я проводил в интернете, не был прожит в физическом мире. Каждую минуту, которую я проводил, погрузившись в виртуальное общение, я не общался непосредственно с человеком. Каждая секунда, поглощенная какими-то мелочами, отнимала секунду от рефлексии, спокойствия или духовности. «Многозадачность» была миражом. Это был вопрос с нулевой суммой. Я был или только онлайн-голосом, или жил как человек в мире, который с начала времен населяют люди.

Итак, после 15 лет жизни онлайн я решил начать жить в реале.

С момента изобретения печатного станка каждая новая революция в области информационных технологий порождала апокалипсические страхи. От паники, что доступ к Библии на родном языке уничтожит истинную христианскую веру, до отвращения, которое в 1950-х годах вызывало телевидение — новое варварское изобретение медиа, по поводу которого культурные критики стонали и выли на каждом углу. Каждый этап еще сильнее рассеивал наше внимание — до немыслимого ранее калейдоскопа кабельного телевидения в конце XX века и до бесконечно множащихся просторов интернета сегодня. Но обществу всегда удавалось адаптироваться и приспосабливаться без видимых потерь, но с очевидным прогрессом. Так что, пожалуй, было слишком легко увидеть в этой новой эпохе массового рассеяния мрачное предзнаменование.

Но, конечно, произошел огромный скачок даже по сравнению с недавним прошлым. Данные шокируют. Каждую минуту пользователи по всему миру загружают в YouTube 400 часов видео, а пользователи сайта-знакомств Tinder просматривают профили более миллиона раз. Каждый день ставятся буквально миллиарды лайков в Facebook. Онлайн-СМИ сегодня публикуют больше материалов, чем когда-либо раньше, без передышки штампуя статьи и добавляя новые подробности в новости каждые несколько минут. Блоги, посты в Facebook, аккаунты в Tumblr, твиты и пропагандистские издания перепощивают, добавляют и раскручивают одно и то же.

Мы впитываем этот «контент» (как теперь называется текст, видео или фотография), уже не покупая журнал или газету, делая закладки на любимом сайте или активно выбирая, что читать или смотреть. Вместо этого нас ведут к этим обрывкам информации через мириады маленьких скачков в социальных сетях, где информация обрушивается на нас с индивидуально подобранной актуальностью и точностью. Не обольщайтесь, думая, что вы все держите под контролем и выбираете, где нажать на кнопку. Технологи Силиконовой долины и их постоянно совершенствующиеся алгоритмы создают такие приманки, которые вы не сможете пропустить и легко попадетесь на удочку. Информационные технологии как никогда осведомлены о своих потребителях и имеют сегодня гораздо больше возможностей, чтобы завлечь их.

И это никогда не заканчивается. Не так давно веб-серфинг хотя и захватывал, но все же представлял собой стационарную деятельность. За столом на работе или дома на вашем ноутбуке вы прыгали в кроличью нору ссылок и выныривали обратно через несколько минут (или часов). Смартфон же сделал эту кроличью нору портативной, приглашая нас прыгнуть туда в любом месте, в любое время. Информация проникла в каждую минуту нашей жизни.

И это было сделано с поразительной быстротой. Мы почти забыли, что десять лет назад не было смартфонов, и не далее как в 2011 году ими владела только треть американцев. Сейчас — почти две трети. Эта цифра достигает 85 %, если считать только молодых людей. И согласно опросу  Pew,  46 % американцев в прошлом году признали простую, но примечательную вещь: они не могут жить без него. Этот девайс пришел ниоткуда и стал незаменим менее, чем за десятилетие. Осталось не так много мест, где связь затруднена – самолет, метро, пустыня, — и этот список сокращается. Даже походные рюкзаки теперь оснащены подзарядками для смартфонов. Пожалуй, единственным «безопасным местом» по-прежнему остается только душ.

Я утрирую? Небольшое, но детальное исследование 2015 года подтвердило, что молодежь использует свои телефоны по пять часов в день, 85 раз. Большинство этих выходов в сеть занимает не более 30 секунд, но секунды складываются в часы. Показательно: пользователи не знали, насколько сильно зависимы. Они думали, что сидят в телефоне вдвое меньше, чем это есть на самом деле. Но знали они или нет, новые технологии захватили около трети часов бодрствования этих молодых людей.

Прерваться, конечно, приятно, ведь обычно вы хватаетесь за телефон, когда проявился кто-то из ваших друзей. Ваш мозг связывает такое отвлечение с людьми, которых вы знаете (или думаете, что знаете), и в этом и состоит гениальность социальных сетей — связь равных с равными. С самых ранних времен эволюции, люди необычайно любили сплетни, — некоторые называют это необходимостью быть в курсе последних новостей, касающихся друзей и семьи. Мы подсели на информацию, столь же лакомую, как сахар.

И если дать нам такой же доступ к сплетням, какой сегодня у нас есть к сахару, мы не сможем контролировать себя. Согласно исследованию, опубликованному в Atlantic, обычный подросток, пользователь Snapchat, может обмениваться с друзьями сообщениями, количество которых варьируется от 10 до 400 тысяч. Когда снэпы накапливаются, они дарят популярность и социальный статус пользователю. И это, как говорят эволюционные психологи, фатально. Если у нас есть постоянный источник информации, новостей и сплетен друг о друге в социальных сетях, мы становимся практически беспомощны.

Просто оглянитесь вокруг: люди ходят по улицам, ведут машины, выгуливают собак и играют с детьми, уткнувшись в телефоны. Понаблюдайте за собой в очереди за кофе, во время перерыва на работе, за рулем или даже просто на пути в туалет. Посетите аэропорт, и вы увидите море склоненных шей и мертвых глаз. Мы перестали смотреть вверх и вокруг, мы постоянно смотрим вниз.

Если бы инопланетянин прилетел в Америку пять лет назад, а потом вернулся сегодня, что прежде всего бросилось бы ему в глаза? Этот вид разработал новую привычку — и, куда ни глянь, живет в ее плену.

Я приехал в медитационный ретрит-центр через несколько месяцев после того, как ушел из сети, подвесив в воздухе свою жизнь и карьеру. Я полагал, что окончательно протрезвею. И я не ошибся. После нескольких часов молчания, вы ждете какого-то беспокойства, какого-то всплеска, который вызовет ваш интерес. Но этого все не происходит. Тишина углубляется, и вас обволакивает молчание. Никто не говорит; никто даже не смотрит другому в глаза — то, что некоторые буддисты называют «благородным молчанием». День был расписан до минуты, так что почти все наше время проходило в молчаливой медитации с закрытыми глазами, или в медленной медитативной ходьбе по специальным дорожкам в лесу, или в совместных безмолвных трапезах. Единственные слова, которые я слышал или читал за десять дней, были произнесены во время трех консультаций, двух медитаций и ночных бесед о самоосознанности.

Я провел предыдущие девять месяцев, оттачивая свою медитативную практику, но в этой толпе я был новичком и туристом. (Все остальные посещали шестинедельные или трехмесячные сессии). Очевидно, что тишина была неотъемлемой частью жизни этих людей. Их простая манера двигаться, — они скорее скользили, а не шли, — их открытые лица очаровывали меня. Что, если не безумную скуку, они испытывают?

И как растет их спокойствие, если я окружен ими каждый день? Обычно каждый новый человек в комнате добавляет шум; а здесь казалось, что молчание увеличивает само себя. Прикованный к своему телефону, раньше я был постоянно окружен словесным и визуальным шумом, находился под бесконечным обстрелом слов и образов и все же чувствовал себя странно изолированным. Среди же этих медитирующих я был один в тишине и темноте, но чувствовал себя почти единым с ними. Мое дыхание замедлялось. Мой мозг успокаивался. Мое тело становилось гораздо более доступным для меня. Я мог чувствовать, как оно усваивает пищу, нюхает, чешется и пульсирует. Это происходило, когда мой мозг переходил от абстрактного и отдаленного к ощутимому и близкому.

То, что обычно я не замечал, начинало интриговать меня. На второй день, во время медитативной прогулки по лесу, я стал замечать не только качество осеннего света, пробивающегося сквозь листья, но и пестроту опавших листьев, текстуру лишайника на коре и то, как корни деревьев опутывают и обвивают старые каменные стены. Первым импульсом было схватить мой телефон и сфотографировать это, но мой карман был пуст. Так что я просто смотрел. В один прекрасный момент я заблудился и пришлось довериться своей интуиции, чтобы найти обратный путь. Я услышал пение птиц впервые за много лет. Конечно, я всегда слышал его, но очень давно не слушал его.

Моей целью было научиться сосредотачиваться. «Помни, — сказал мне перед отъездом мой друг Сэм Харрис, медитирующий атеист, — если ты страдаешь, значит, ты думаешь». Задача была не в том, чтобы заставить все замолчать в моем одурманенном мозгу, а в том, чтобы познакомить его с тишиной, с перспективой, с заброшенными пространствами, которые я когда-то знал, где снова наполнятся мой разум и душа.

Достаточно скоро мир новостей исчез из моего сознания. Мой ум дрейфовал в похожем на транс документальном фильме, который я смотрел много лет назад – «В великой тишине» Филипа Гренинга. Это фильм о древнем картезианском монастыре в Альпах и монашеском ордене, давшем обет молчания. В одной из сцен новопостриженный монах ухаживает за своим участком сада. Он целенаправленно занимается то одним делом, то другим, и будто находится в другом измерении. Он ходит от одной грядки к другой, но не старается оказаться где-то в определенном месте. Кажется, что он плавает или скользит от одного места к другому.

Кажется, он избежал того, что мы, современные люди, понимаем под временем. Он не участвовал в беге наперегонки с ним; не боялся зря потратить его; не избегал монотонной работы, от которой большинство из нас отшатнулись бы.

Мы все знаем, какие радости приносит в нашу жизнь вечно подсоединенный к интернету мир — связи, одобрение, смех, порно, информация. Я не хочу ничего отрицать. Но мы только начинаем понимать, чего это нам будет стоить, если мы вообще готовы признать, что платить придется. Тонкость ловушки этой новой технологии состоит в том, что она убаюкивает нас, заставляя поверить, что в ней нет минусов. Просто онлайн-жизнь поверх оффлайн-жизни. Мы можем встретиться лично, но сначала заранее обсудить текст. Мы едим вместе, просматривая свою ленту. Мы можем превратить жизнь в то, что писатель Шерри Теркл называет «жизненной смесью».

Но, конечно, как я понял за годы своего блогерства, семья, которая обедает за одним столом, уткнувшись каждый в свой телефон, вовсе не ест вместе. Она, по формулировке Теркла, «вместе поодиночке». Вы там, где ваше внимание. Если вы смотрите футбольный матч со своим сыном и одновременно переписываетесь с другом, вы уже не всецело с вашим ребенком — и он это знает. Действительно жить с другим человеком означает быть эмпирически с ним, ловя бесчисленные крошечные сигналы от его глаз, голоса, языка тела, контекста и реакций, часто неосознанно реагируя на каждый нюанс. Это наши глубочайшие социальные навыки, которые оттачивались веками. Они и делают нас конкретным человеком.

Быстро заменив действительность виртуальной реальностью, мы уменьшили масштабы такого взаимодействия, даже если мы умножим число людей, с которыми мы взаимодействуем. Мы удаляем или резко фильтруем всю информацию, которую мы могли бы получить, будучи с другим человеком. Мы сводим других до профилей, — «друг» в Facebook, фотография в Instagram, текстовое сообщение — в контролируемом и изолированном мире, который почти свободен от внезапных излияний или препятствий реального человеческого взаимодействия. Мы становимся «контактами друг друга», тенями самих себя.

Подумайте, как редко теперь вы используете телефон, чтобы поговорить с кем-то. Гораздо проще, быстрее и менее обременительно написать сообщение. Телефонный звонок займет много времени; он может заставить вас столкнуться с особенностями характера другого человека, его отступлениями или непредвиденными эмоциональными потребностями. Вы можете вспомнить, когда вы оставляли сообщение на голосовой почте или прослушивали его? Достаточно смайлика. Или взять разницу между попытками флиртовать с кем-то в баре и пролистыванием профилей в Tinder, чтобы найти лучшую партию. Первое глубоко неэффективно и требует расходов (возможно, напрасных); второе превращает десятки и десятки людей в одежду, висящую рядами на вешалке.

Неудивительно, что мы предпочитаем приложения. Целая вселенная интимных ответов расплющивается в одном дистанционном прикосновении к экрану. Мы прячем свою уязвимость, приукрашиваем наши недостатки и комплексы; мы проецируем наши фантазии на образы на экране. Отказ все еще задевает нас, но меньше, ведь новая виртуальная партия маячит на горизонте. Мы сделали секс еще безопаснее, удалив из него неожиданность и риск, а часто и физический контакт. Количество времени, которое мы тратим на поиски, существенно превышает время, которое мы проводим с объектами нашего желания.

Наши древнейшие человеческие навыки атрофируются. GPS, например, это просто находка для поиска мест, которых мы не знаем. Но, как отметил Николас Карр, он привел к тому, что мы даже не видим, а тем более не вспоминаем подробности окружающей обстановки, не развивая накопленные воспоминания, которые дают нам чувство места и контроль над тем, что когда-то мы называли обычной жизнью. Писатель Мэтью Кроуфорд описал, как автоматизация и онлайн-жизнь резко уменьшили число людей, которые умели физически, используя собственные глаза, руки и тела, делать что-то, например, деревянный стул или предмет одежды. Или, как описывает Кроуфорд в одном из наиболее увлекательных своих исследований, орган. Мы стали теми, кем мы являемся как биологический вид, осваивая инструменты и делая их живыми, развивающимися продолжениями нашего тела и ума. То, что сначала казалось нудным и однообразным, перерастает в умение и навык, — и именно это дает человеку чувство собственного достоинства и взаимное уважение.

Да, онлайн-жизнь и жизнь автоматизированная более эффективна, она имеет больше экономического смысла, она превращает однообразие и пустую трату времени в достижение практических целей. Но это не дает нам то чувство глубокого удовлетворения и гордости своим мастерством, которое мы ощущаем при выполнении повседневных задач, и это наиболее остро ощущается теми, для кого такие задачи являются средством к существованию, а также основой идентичности.

Конечно, десятки тысяч лет именно скромное мастерство нашей практической жизни давало нам ощущение собственной значимости, пока технологии и капитализм не постановили, что это было совершенно не обязательно. Если мы хотим выяснить, почему отчаяние распространилось так быстро в стольких выброшенных на обочину жизни сообществах, нам нужно исследовать не только экономические показатели, но и исчезновение практических профессий прошлого и того смысла, который они придавали жизни людей.

Это же касается связей, которые мы использовали в нашем повседневном взаимодействии — кивки и любезности при встрече с соседями, ежедневные встречи в торговом центре или на улице. Здесь также очарование виртуального общения повредило пространство для реального общения. Когда мы входим в кафе, в котором каждый погружен в свой собственный онлайн-мир, мы реагируем тем, что сами погружаемся в один из своих онлайн-миров. Когда кто-то рядом с вами отвечает на телефон и начинает громко говорить, как будто вас не существует, мы понимаем, что мы действительно не существуем в его личном пространстве. И постепенно вся концепция общественного пространства, где мы встречаемся, взаимодействуем и учимся у наших сограждан, рушится. Теркл описывает одно из многочисленных микропоследствий этого: «В свои 50 Кара чувствует, что жизнь в ее родном городе Портленд, штат Мэн, пуста: «иногда я иду по улице, и я единственная, кто не подключен к интернету … никого нет на том месте, где он находится. Они разговаривают с кем-то за мили от них. Я скучаю по ним».

Мы порабощены допамином — этими мгновенными реакциями на наш хорошо придуманный твит или реплику в Snapchat, но разве мы стали счастливее? Я подозреваю, что это рабство просто сделало нас менее несчастными или, скорее, менее осознающими свое несчастье, а наши телефоны – всего лишь новые и мощные антидепрессанты. В сочинении о созерцании христианский писатель Алан Джейкобс недавно похвалила комика Луи С. К., который не давал своим детям смартфоны. На шоу Конана О’Брайен С. К. объяснил, почему он так поступил: «Нужно создать возможность просто быть самим собой, а не делать что-то. Телефоны это отнимают. — сказал он. — На дне нашей жизни есть что-то… вечная пустота… знание, что все зря и ты один… вот почему мы пишем сообщения и гоняем на машине… потому что мы не хотим быть одни ни на секунду».

Он вспомнил, как однажды был за рулем своего автомобиля, и по радио играла песня Брюса Спрингстина. Она вызвала у него внезапный прилив грусти. Он инстинктивно потянулся к телефону, чтобы написать об этом как можно большему числу друзей. Но потом передумал, отложил телефон и съехал на обочину дороги, чтобы поплакать. Он позволил себе побыть наедине со своими чувствами, погрузиться в них, пережить их, не отвлекаясь, не прибегая к помощи цифровых устройств. И тогда он смог пережить то, что недоступно большинству из нас — он выбрался из ямы страданий самостоятельно. Если нет ночи души, которая не освещена мерцанием экрана, то не будет и утра надежды. Он сказал о современном мире, в котором мы сейчас живем: «Вы никогда не чувствуете себя совершенно грустным или полностью счастливым, вы чувствуете себя… как бы довольными вашими результатами. А потом вы умрете. Вот почему я не хочу давать телефоны своим детям».

Прошли первые дни ретрита, впечатления от новизны постепенно ослабли, и я заметил, что мои навыки медитации стали подвергаться более жестким испытаниям. Мысли пузырились; воспоминания перекрывали настоящее; сессии тишины стали сопровождаться легкой тревогой.

А затем, внезапно, на третий день, когда я гулял по лесу, на меня вдруг накатило. Я до сих пор не знаю, что послужило причиной, но думаю дело в том, что эти тенистые, тихие леса, с бегущими по склонам холмов ручьями и птицами, порхающими во влажном воздухе, пробудили мои воспоминания о детстве. Я рос одиноким мальчиком, который проводил долгие часы, гуляя в рощах и лесах своего родного Сассекса в Англии. Я обследовал этот ландшафт и с друзьями, и в одиночку — проигрывая в голове воображаемые сценарии, создавая маленькие укромные уголки, где я мог провести много времени, читать, изучать каждую маленькую тропинку через лес и замечать каждый цветок, сорняк или гриб, на который я натыкался. Но такое времяпрепровождение было в том числе способом убежать из дома, где моя мама слегла с биполярным расстройством после рождения моего младшего брата и так никогда и не выздоровела. Большую часть моей юности и отрочества она то ложилась в больницы, то выходила из них, и из-за своего состояния ей было очень тяжело скрывать собственные страдания и боль от чувствительного старшего сына.

Позже я понял, что впитал большую часть ее мучений, слыша, как она кричит от разочарования и горя во время постоянных, страшных разборок с моим отцом, и не зная, как остановить это или помочь ей. Я помню, как она рыдала в машине при мысли о возвращении домой, забирая меня из начальной школы, или как я держал ее, когда она изливала мне душу, рыдая и шепча о своей конченой жизни в маленьком городке, где она полностью зависит от своего супруга. В детстве ее отнимали у меня несколько раз, впервые, когда мне было четыре года, и даже сегодня я могу вспомнить коридоры и комнаты больниц, где она лечилась, а мы ее навещали.

Я знал, что шрам от этой травмы все еще был у меня в душе. Два десятилетия я проходил психотерапию, распутывая и исследуя эту травму, пытаясь понять, как она повлияла на мою близость с другими людьми, как она обострила мои собственные приступы подростковой депрессии, как жизнь с этой болью, полученной от самого мощного источника любви в моей жизни, сделала меня абсолютно разбитым сосудом, каким я являюсь сейчас. Но я никогда не чувствовал этого так живо с тех самых пор, когда эта травма впервые поглотила меня, определив мою будущую жизнь. Как будто, медленно и постепенно удалив все отвлекающее из моей жизни, я вдруг столкнулся с тем, что я отвлекал от себя. Прислонившись к стволу дерева, я остановился и вдруг согнулся, содрогаясь и рыдая от вновь пришедшей боли.

И в этот раз, даже когда я наконец вернулся в зал для медитаций, я не почувствовал облегчения. Я не мог позвонить своему мужу или другу и поговорить об этом. Я не мог проверить свою электронную почту, обновить свой Инстаграм или написать кому-нибудь, кто, возможно, разделил бы мою боль. Я не мог спросить кого-нибудь из моих товарищей, испытывали ли они нечто подобное. Я ждал, что настроение поднимется, но становилось только хуже. В тишине проходили часы, мое сердце тревожно билось, и голова кружилась.

Я решил, что смогу отвлечься, если попытаюсь описать свои чувства. Конкурс на лучшее название в моей голове выиграли два слова — «невыносимые страдания». И когда днем позже у меня была 15-минутная беседа с назначенным мне консультантом, эти слова постоянно вылетали из моих уст. После моей панической, мучительной исповеди, он посмотрел на меня, приподняв одну бровь, с блаженной полуулыбкой. «О, это совершенно нормально, — сказал он невозмутимо и сердечно. — Не волнуйтесь. Будьте терпеливы. Это пройдет». И со временем так и случилось. На следующий день чувства стали ослабевать, медитация улучшилась, печаль превратилась в некое подобие покоя и отдохновения. Я вспомнил и другие моменты из своего детства — красоту лесов, радость общения с друзьями, поддержку сестры, любовь бабушки по материнской линии. Да, я молился, чтобы наступило облегчение. Но этот подъем не был божественным вмешательством или результатом усилий, скорее, это был естественный процесс пересмотра, исцеления и выздоровления. Это был словно древний, давно похороненный дар.

Философ Чарльз Тейлор в своей книге «Секулярная эпоха» (A Secular Age) о том, как современный Запад утратил широко распространенную религиозную практику, использует термин «социальное воображаемое» для описания того, как мы думаем о наших обществах. Он означает совокупность взаимосвязанных верований и практик, которые могут подорвать или оттеснить другие виды веры. Он говорит, что мы не перешли от веры к секулярному одним махом. Определенные идеи и практики сделали другие не столько ложными, сколько менее жизнеспособными или важными. Так, модернизм постепенно ослабил духовность в пользу коммерции, которая принизила молчание и простоту существования в пользу шума и постоянного действия. Причина, почему мы живем в культуре, все больше и больше обходящейся без веры, не в том, что наука как-то опровергла недоказуемое, а в том, что белый шум секуляризма уничтожил то безмолвие, в котором вера могла бы выжить или переродиться.

Английская Реформация началась, как мы помним, с нападок на монастыри и ту тишину, которую не изгнали протестанты, но осмеяли философы Просвещения. Гиббон и Вольтер, олицетворявшие собой эпоху, заняли по отношению к монашеству позицию где-то между снисходительностью и откровенным презрением. Грохот и разруха индустриальной революции разрушили то, что еще оставалось от тишины, а современный капитализм сделал бизнес центральной составляющей нашей культуры, и эффективное удовлетворение потребностей и желаний стало нашей главной коллективной целью. Мы стали цивилизацией достижения результата — и развитие Америки, в некотором смысле, венчало ее. В современную эпоху, на протяжении веков, тишина стала анахронизмом, даже символом тех бесполезных суеверий, которые мы оставили позади. Смартфонная революция последнего десятилетия в каком-то смысле стала просто последним поворотом этого механизма, когда те немногие оставшиеся оплоты тишины — крошечные трещинки бездействия в нашей жизни — методично заполняются новыми и новыми стимулами и шумами.

И все же наша потребность в тишине никогда полностью не исчезала, потому что наши практические успехи, какими бы впечатляющими они ни были, никогда полностью не наполняют нас. Они всегда дают место новым желаниям и потребностям, всегда требуют обновления или восстановления, всегда недостаточны. Мания нашей онлайн-жизни подтверждает это: мы все время листаем и листаем, потому что никогда не бываем полностью удовлетворены. Покойный британский философ Майкл Оукшотт резко назвал эту правду «убийственностью делания». Кажется, нет конца этому парадоксу практической жизни и нет выхода, а только бесконечный ряд усилий, которые, в конечном счете, все обречены на провал.

За исключением, конечно, того случая, когда мы выбираем духовное примирение с этой бесполезностью, пытаясь выйти за пределы бесконечного круга непостоянных человеческих достижений. Также приходится признать, что в конце жизни есть также великая тишина смерти, с которой нам придется смириться. Когда я впервые вошел в церковь в детстве, я понял, что это совершенно особое место, так как там тихо. Сама месса была полна тишины — тех литургических пауз, которые никогда не могут быть естественны в театре; тех минут тишины после причастия, когда нас призывали полностью уйти в молитву; того литургического пространства, которое, казалось, настоятельно подчеркивало, что здесь никто никуда не спешит. И эта тишина отграничивала то, что мы когда-то рассматривали как сакральное, обозначая пространство за пределами светского мира, наполненного шумом, бизнесом и шопингом.

Есть только одно место, подобное церкви, — библиотека, и тишина там тоже указывала на что-то за ее пределами — на учебу, которая требует времени и терпения; на стремление к истине, которое оставляет практическую жизнь позади. Как минута молчания, которой мы иногда чтим память жертв трагедии, акт неговорения сигнализирует, что мы отвечаем на нечто более глубокое, нежели повседневность, нечто более фундаментальное, чем можно выразить словами. Я словно вижу тот день, когда в 1987 году на Национальной аллее в Вашингтоне в память о жертвах СПИДа собралась огромная толпа, и волны из сотен оживленно болтающих людей выходили на сцену. Но чем ближе они подходили и чем больше они всматривались в это поле невообразимо обнаженного горя, тем тише становились их голоса, и огромная пустота наполнила воздух. Это другое, будто говорила тишина. Это не наша обыденная жизнь.

Большинство цивилизаций, включая нашу, раньше понимали это. Тысячелетия назад, как утверждает историк Дьермед Маккаллох, не называемый по имени, часто непроницаемо молчащий Бог иудейских Писаний пересекся с платоновской концепцией божественного, и это настолько выше человеческого понимания и несовершенства, что никакие слова не смогут точно описать это. Скрытый Бог иудейских и христианских Писаний часто говорил, не произнося слов. А Иисус, как и Будда, открывал Своим молчанием не меньше, чем Своими словами. Он был проповедником, который провел 40 дней в пустыне; заключенным, который отказался защищаться на суде. В переоборудованном новициате, где проходил ретрит, оставили два витражных окна с изображением Христа. На одном — Он в Гефсиманском саду, в кровавом поту, один в ожидании казни. На другом — Он на Тайной Вечере, и любимый ученик Иоанн склонил голову Ему на грудь. Ни на одном Он не изображен говорящим.

Эта иудео-христианская традиция признавала критически важное различие — и напряжение — между шумом и тишиной, между тем, как провести день, и как провести всю свою жизнь. Суббота — иудейское установление, перенятое христианством, — была коллективной данью тишине, моменту покоя, выставляющего нашу жизнь на свет вечности. Она помогала определять западную общественную жизнь раз в неделю в течение многих столетий, и только в последние пару десятилетий она растворилась в коммерческой какофонии, и почти никто об этом не пожалел. Суббота отражала ныне обесцененное верование, что устойчивая духовная жизнь просто невозможна для большинства смертных без такого убежища от шума и работы, которое защищает нас и напоминает, кто мы есть на самом деле. Но как современное уличное освещение постепенно затмило звезды, так же автомобили, самолеты, заводы и мерцающие цифровые экраны лишили нас тишины, которая прежде была необходимым условием для здоровья человеческого воображения.

Это меняет нас. Медленно, так, что мы даже не замечаем, уничтожает пространства, где мы можем обрести не поддающуюся постоянному давлению, желаниям или обязанностям опору для наших умов и душ. А смартфон почти вовсе изгнал их. Торо жаловался на это давление уже более ста лет назад: «Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил. Я не хотел жить подделками вместо жизни — она слишком драгоценна для этого».

Когда вы входите во временный храм на фестивале Burning Man, который проводится перед Днем Труда для технической элиты в пустыне Невада, сложно вести какие-либо разговоры. Кто-то забивается в угол; другие держатся за руки и плачут; несколько человек прикалывают записки к стене памяти; остальные стоят на коленях, медитируют или просто сидят. Украшенное деревянное здание храма соперничает только с массивной, как башня, фигурой человека, которая будет сожжена, как и сам храм, когда фестиваль достигнет своего апогея, и десятки тысяч людей будут смотреть на пламя.

Эти архитекторы нашего интернет-мира приезжают сюда, чтобы избежать тех вещей, которые они спустили на всех нас. Они приезжают в пустыню, где нет сотовой связи. Вы оставляете свой телефон в своей палатке, так как он совершенно бесполезен на эти несколько упоительных настоящих дней. Здесь царит дух радикального самообеспечения (семь дней вы живете, имея только то, что смогли привезти с собой в этот огромный временный город) и этика социального равенства. Вы вынуждены взаимодействовать только как человек с другими людьми — без иерархии. Вы танцуете и экспериментируете; вы строите сообщества в различных лагерях. И для многих это кульминационная точка года — отдельный мир для фантазии и дружбы, усиленный наркотиками, которые повышают ваше чувство сострадания, удивления или благоговения.

Как средневековый карнавал, эта новая форма религии побеждает конвенции, которые так или иначе управляют нашими жизнями. Как предохранительный клапан, она выпускает накопленное от сетевой какофонии давление. Хотя над этим легко смеяться, здесь пытаются достичь того, что когда-то вполне обыденно нам обеспечивала наша культура, и это показывает, что, возможно, мы не совсем беспомощны в этой новой рассеянной эпохе. Мы можем начать балансировать, заново учиться тому, что мы так бездумно отбросили, управлять нашими неврозами, чтобы они полностью не поглотили нас.

Появляются признаки коррекции в сторону более человеческой жизни. Например, согласно исследованию, проведенному Ipsos Public Affairs, в 2012 году в США было около 20 миллионов человек, практикующих йогу. К 2016 году их число почти удвоилось. Самоосознанность в то же время стала для многих корпоративным словечком, а для других — новой формой душевного здоровья. Мне кажется, трудно объяснить внезапный всплеск интереса и толерантности в отношении марихуаны за последние 15 лет, если не принимать в расчет интенсификацию цифрового климата.  Травка — форма самолечения для эпохи массового рассеяния сознания, обеспечивающая быстрый и легкий путь к мягкому созерцанию в мире, где необходимого для этого пространства и времени все время не хватает.

Если бы церкви поняли, что наибольшую опасность для веры сегодня несет не гедонизм, а рассеянность внимания, тогда возможно они бы смогли найти новый подход к этому измотанному цифровому поколению. Такое впечатление, что христианские лидеры думают, что бороться с рассеянностью внимания паствы надо путем еще большего отвлечения. Их богослужения выродились в эмоциональные спазмы, их церкви заполнены светом и шумом и закрыты днем, когда темнота и тишина действительно могли бы привлечь тех, чьи умы и души погружены во всемирную паутину. Но мистицизм католической медитации — через чтение молитв по четкам, благодарения или просто созерцательную молитву — традиция, жаждущая возрождения. Если бы монастыри были открытыми для посещения, они могли бы попытаться удовлетворить те нужды, которые все с большим успехом удовлетворяет переживающее бум движение йоги.

Разве не было бы замечательно, если бы стало больше подобных мирских мест: ресторанов, где смартфоны сдаются при входе, кафе, в которых на вывеске значится отсутствие вайфая? Или более практично: больше трапез, за которыми мы заранее договариваемся сложить наши гаджеты в коробку? Или ланчи, во время которых первый, кто достанет телефон, оплачивает счет? Мы можем, если захотим, каждую неделю воссоздавать цифровой шабат — просто один день, когда мы 24 часа не проверяем свои телефоны. Или можно просто отключить уведомления. Человек — вид, в долгосрочной перспективе обеспечивающий свое сохранение. На каждую инновацию следует своя реакция, и даже самые звездные аналитики нашей новой культуры, такие как Шерри Теркл, видят в нас потенциал для восстановления баланса в нашей жизни.

И все-таки мне интересно. Повсеместные искушения виртуальной жизни создают ментальный климат, с которым до сих пор ужасно сложно справляться. Когда прошли дни, потом недели, затем месяцы после моего ретрита мои ежедневные сеансы медитации начали понемногу давать сбои. Шла избирательная кампания, требующая внимания, хэдлайнером которой был ходячее приложение Snapchat. На некоторое время я ограничил мое погружение в новости сводками New York Times, а потом постепенно поймал себя на том, что просматриваю заголовки из бесчисленных источников, заполнявших экран; еще через какое-то время я вернулся к прежней жизни, поглощая каждую крупицу новостей об избирательной кампании, даже хотя я понимал, что каждая из них вовсе не последняя, и знал, что мне больше не нужно поглощать все это по работе.

Потом были другие ловушки: привлекательность онлайн-порнографии, к которой сегодня умеет получить доступ любой подросток; легкость замены любого разговора потоком сообщений; побег от реальности в онлайн-игры, где все риски реального человеческого взаимодействия устранены; новые видео в Инстаграме и новые друзья в ленте. Все это медленно откалывало камешек за камешком от моего медитативного спокойствия. Я сократил свои ежедневные сеансы тишины с часа до 25 минут, а потом, почти год спустя, начал делать это через день. Я знал, что это фатально — ключ к достижению устойчивого спокойствия от медитации в строгой дисциплине и практике, каждый день, хочешь ты этого или нет, неважно, чувствуешь ты, что это работает или нет. Подобно еженедельной мессе, именно такая рутина постепенно создает пространство, которое позволяет вашей жизни дышать. Но в мире, в который я вернулся, все будто сговорились отобрать у меня это пространство. «Я делаю то, что я ненавижу», — сказал старший сын в «Древе жизни» Терренса Малика.

Я не сдался, хотя каждый день в разные моменты я вижу, что поддаюсь. У меня есть книги, которые я хочу прочесть; места, где я хочу гулять; друзья, с которыми надо встретиться; жизнь, которую надо прожить полно. И я понимаю, что это, в некотором роде, просто еще одна сказка в огромной книге человеческой хрупкости. Но эта новая эпидемия рассеянности — специфическая слабость нашей цивилизации. И она угрожает не столько нашим умам, хотя они и принимают новые формы под цифровым давлением, сколько нашим душам. В этом случае, если шум не утихнет, мы можем даже забыть, что они у нас есть.

New York Magazine

Перевод Марии Строгановой специально для «Матроны.ру»

P.S. Редакция сайта не разделяет представление автора о брачных нормах, его религиозные предпочтения, а также взгляд на современное состояние Церкви. Материал был опубликован редакцией с целью обратить внимание на точный диагноз интернет-зависимости, поставленный автором самому себе и современному обществу, а также личный опыт преодоления этой новой социальной болезни.

Поделиться

При републикации материалов сайта «Матроны.ру» прямая активная ссылка на исходный текст материала обязательна.

Комментарии


Сортировать:   новые | старые | популярные
3 месяцев 23 часов назад

Немного жутко было читать эту статью. Хотя я со многим согласна, к сожалению, виртуальная жизнь все больше забирает времени у реальной жизни.

Мария Франциска
Мария Франциска
3 месяцев 15 часов назад

Так вот как назывался этот фильм — Великая Тишина! Я когда-то смотрела его, но не могла вспомнить названия, долго искала и не могла найти. По моим воспоминаниям он прекрасен.

2 месяцев 30 дней назад

За собой иногда замечаю симптомы. Полезная статья.

wpDiscuz

Похожие статьи